Миллениум. Дилогия

Пока Таня наряжалась и красилась, а без этого она не выходила даже за хлебом, я спустилась ждать на лавочке. Как ни пыталась сосредоточиться на грядущем важном разговоре, растекалась лужицей по реальности. Щурясь на солнце, наблюдала за отдыхающими и ловила приметы времени. Рядом притормозили двое мальчишек на велосипедах, уже не дети, но еще не парни. Один тощий и длинный, похожий на паучка-сенокосца, второй огненно-рыжий, кудрявый и курносый, с фигурой маленького взрослого. Сели рядом со мной и начали что-то оживленно обсуждать. Рыжий достал из рюкзака небольшой плоский предмет, подсоединил наушники. Что это? А! Примета времени сама ко мне пришла! CD-плейер! В начале нулевых о них мечтали все меломаны.

— Да стой ты. Это реально «Сонька»? — с придыханием проговорил тощий. — Ни фига себе! Кру-у-уть!

— Да-а-а, Walkman от Sony! — с гордостью протянул рыжий, смакуя каждое слово. — Батя с Москвы привез. Звук — чума! Послушай.

Он открыл крышку, вставил диск и нажал на кнопку, протянув наушники приятелю. Тот прищурился от удовольствия, шевеля губами и дергая головой. Судя по этим подергиваниям, они слушали рэп.

— Офигеть! — почти прокричал он, вынимая наушник. — Батарейки тут какие? О-о, он сдох, что ли? Тю-ю.

— Обычные пальчиковые «АА», копеечные. Хватает… Ну-у, часов на пять. Если часто не перематывать, на шесть-семь даже. Эти просто у меня давно…

— Ну, ты ж знаешь, че делать? Смотри. Ща заработают.

Тощий аккуратно открыл заднюю крышку, извлек две батарейки и начал их грызть.

— Ты, это… Не траванёшься?

— Не-е, — продолжая грызть, протянул мальчик, — нисиго не бусет.

Сама того не замечая, я рассмеялась. Да, было время! Золотое, я бы сказала, когда страны постсоветского пространства оправлялись от стресса девяностых, отъедались, открывали для себя новое, доллар был по пять с половиной гривен и по тридцать рублей в России. И там, и там пока еще «у нас», все друг друга любят, ездят в гости. Общаются, а не втыкают в смартфоны, и во дворе можно услышать: «Саша! Домой!»

Я скосила глаза на мальчишек. Знали б они, что совсем скоро один маленький аппарат заменит все: и телевизор, и магнитофон, и даже фотоаппарат. А пока я смотрела на них и улыбалась. Не знаю, что потянуло меня за язык, наверное, хотелось обозначить, что вот она я, здесь, и никуда не исчезну:

— Мальчики, необязательно их жевать. Постучал друг об друга — и то же самое.

Подростки замерли, повернув головы в мою сторону.

— Че, самая умная? — выпалил кучерявый. — Знаем без тебя. Поехали, Костян.

И, оседлав своих железных коней, укатили вдаль.

— Ты че такой дерзкий! — бросила я им вдогонку мем из будущего.

— Бу-бу! — налетела на меня подкравшаяся со спины Таня, я чуть со скамейки не упала.

Она рассмеялась и кивнула на петляющие между отдыхающими велики.

— Мышь, что это было? Ни фига себе кино! Ты к пацанам пристала? ТЫ — к пацанам⁉

Сколько радости было в ее голосе! Словно безногий побежал или слепой прозрел. Похлопав ресницами, я проговорила:

— Тань, тут такое дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать, — я тщательно подбирала слова, чтобы не напугать ее. — Только послушай меня внимательно и серьезно. Без приколов. Посидим или прогуляемся?

С каждым словом Таня напрягалась все больше. Наконец качнула головой.

— Подруга, ты меня пугаешь. Давай прогуляемся к морю.

Я вскочила, отряхнув шорты.

— Куда?

— Туда. — Таня кивнула на восток.

— На наш волнорез?

— Что за волнорез? — удивилась подруга. — На скалки, что ли? Лёсь… — Она развернула меня за плечи, заглянула в самую душу, а потом потащила к Ленину, возвышающемуся над пальмами. — Знаешь что, иди ты на фиг. Я от любопытства подохну, пока мы дойдем, так что как миленькая все выложишь! «Волнорез», — передразнила она меня.

Мы чуть ли не бежали по набережной, лавируя между отдыхающими, как мелкие рыбешки в стае скумбрий. Остановились у постамента, под надзором вождя. Мне подумалось, что в окружении пальм более гармонично смотрелся бы Фидель.

— Ну? — потребовала новостей Таня. — Я уже начинаю думать, что ты что-то натворила. Или это вообще не ты. К мальчикам пристала, молчишь, смотришь как-то странно по сторонам. Тебя инопланетяне не крали?

Я улыбнулась. Узнаю ее шуточки. Все-таки люди с возрастом не меняются глобально. Черствеют, закрываются, перестают верить в Деда Мороза, но характер остается тот же. И тараканы в голове те же. И желание творить ерунду. Взрослая Танюша продолжала устраивать розыгрыши и фестивалить, только черти в ее омуте заматерели и залегли на дно. Безумно не хотелось ее терять.

— У меня проблемы. Большие.

Лицо Тани вытянулось:

— Говори уже. Сколько можно тянуть?

— Я потеряла память.

Таня снова прищурилась.

— Реально? Ты ж меня помнишь, кто я, где живу. Помнишь, кто ты. Значит, ничего ты не теряла. Сегодня не первое апреля, прекрати меня разводить.

Подруга, похоже, собралась распсиховаться, и я поспешила исправить ситуацию.

— Тань, я серьезно. У меня случилось кое-что. Ты ж обратила внимание, что я пропала на три дня.

— Ну, да.

— Вот! Я чуть не умерла. Точнее, я чуть-чуть умерла.

— Как это? — голос Тани дрогнул.

— Я спасла девочку, маленькую. На пляже. Ее вытащила, а сама воды нахлебалась и какое-то время не дышала. Вот тогда, видно, мозг мой и пострадал. Я помню только определенные вещи, людей. А многое вообще не помню. Поможешь мне? Пожалуйста. Меня маман хочет сдать в дурочку. Понимаешь? Кроме как тебе, я никому об этом сказать не могу. Боюсь.

— О-фи-геть! — наконец поверила она и снова сыронизировала: — Может, тебя в воду надо? Или стукнуть? Или напугать?

— Идем к морю! — взмолилась я и потянула ее на скалки. Да, именно так мы называли разбитый бетон старой набережной на крошечном бесплатном куске пляжа.

Очень хотелось к нашему морю, не Средиземному. Потому что наше — ласковое, не кусает глаза, не щиплет в носу. С минуту мы шли молча, Таня косилась на меня и сопела. Наконец нарушила молчание:

— Думала, такое только в фильмах бывает у всяких Изаур. Обморок — ах — амнезия. Что за мужик в моей постели? Думала, ты меня разводишь, но ты в натуре странная. А я чем могу помочь-то? Тебе вот так по городу шататься не опасно?

— Дома опаснее. На маман смотрю — и начинаю забывать свое имя. Думаю, что меня зовут Заткнись.

Таня хохотнула, снова посмотрела с подозрением — шутка была мне несвойственной.