Страница 48 из 149
— Отдохни с дороги, — добавила она мягче, — Нельзя нести суету к иконам. Тут нужен душевный покой, а у тебя на душе гуляют пылевые смерчи. Пусть улягутся.
Я отдернула руку и кивнула, прислушалась к себе: уходить мне не хотелось.
— Мне тут хорошо, — призналась я. — Кажется, они все знают.
Бабушка чуть улыбнулась, и улыбка спряталась в лучиках-морщинках у нее глаз.
— Знают, — согласилась она спокойно. — Да только не торопятся рассказывать. Им спешить некуда. А тебе надо сперва перекусить, размяться, правильно настроиться. Может, и откроется что. А может и не надо это пока тебе.
Она подошла, взяла меня под локоть и повела в кухню:
— Пойдём, — сказала она, усаживая меня за стол. — Сейчас борща налью, да со сметаной домашней. А потом можешь изучать да рассматривать, что хочешь: хоть иконы, хоть собственную душу.
Папа вошёл следом, тихо прикрыл за собой дверь и сел напротив меня. Бабушка поставила перед каждым по тарелке, положила по пирожку, села сама, подперев голову руками. Бабушки есть такие бабушки. Накормить — для них святое.
— Ну, — сказала она тихо, любуясь, как папа с удовольствием уплетает обед, — вот и дома. Пусть теперь всё плохое останется за порогом.
И в этот момент я так и почувствовала: что здесь, в стареньком доме, пахнущем ладаном, с бревенчатыми стенами, с железной кроватью в тёмной спаленке, с иконостасом в углу можно наконец выдохнуть. Все проблемы остались где-то там, далеко. И даже переживания об Эде перестали мучить.
Папа словно почувствовал, что пора оставить нас наедине:
— Мама, огромное спасибо! Сто лет борща не ел. Вкуснотища! Я видел, у тебя двери на сараях покосились совсем. Пойду подправлю. Не могу на это спокойно смотреть.
— Сева, тебе поспать бы! — повысила голос она. — Запрещаю. Иди спи, у тебя глаза красные.
Бабушка пододвинула ко мне чашку с ароматным травяным чаем и поставила рядом блюдце с куском пирога, облокотилась о стол и посмотрела так, что сразу стало ясно: она видит всё, что происходит у меня в голове.
— У тебя внутри целый рой мыслей, — в доказательство к моим догадкам проговорила она. — И все роятся, толкаются, друг на друга кричат, суетятся. Я это даже без слов слышу.
Я хотела возразить, но не стала. Потому что врать ей было бесполезно: она видела насквозь.
— Оставь их в покое, пусть угомонятся. Вот рассядутся по местам, тогда и отделишь зерна от плевел.
— Знала бы я как… Как их угомонить.
— Как-как, вот представь бедлам в доме. Все в кучу свалено на столе: тарелки, ложки, ведра, полотенца, хочется все расставить правильно, упорядочить, да побыстрее, побыстрее. Но от суеты руки дрожат, чашки бьются, кастрюли падают. А если сесть, успокоиться, то вдруг становится ясно, что куда.
— Они не успокаиваются и не успокоятся.
Бабушка тяжело вздохнула. Я всматривалась в ее лицо, вспоминая слова цыганки, что я их кровей. Тонкое лицо в сетке морщин, кожа смуглая, волосы темные, но ведь ничего цыганского! Хотя кто знает, когда они в роду погуляли.
— Ты понимаешь, что больше всего тебя волнует?
Я дунула в чашку чая. Задумалась, кивнула.
— Да.
Бабушка немного помолчала, наконец нашла нужные слова:
— Ты готова в этом разбираться?
— Готова.
Бабушка погладила по голове.
— Бедная девочка, как ты изменилась! Кажется, я поняла, в чем дело. — Дальше она не зашептала даже — зашелестела: — Я все знаю про Марину. С самого первого дня знала, как только увидела ребенка. Не наша кровь.
Раздача промокодов в моем блоге
Блог только для друзей и подписчиков, таковы правила сайта.