Страница 37 из 51
Ольга, не желая слушать, занесла руку с ремнем, но в последнюю секунду не смогла ударить по лицу. Ремень, просвистев в воздухе, опустился мачехе на ноги. Та заверещала, рванула в кухню. Оля настигла ее и еще несколько раз ударила по заду.
— Пороли меня мало, мерзавку, да? А тебя, мама Люда, пороли когда-нибудь? Ремнем, с пряжкой, а? Как, нравится?
Она схватила осипшую от крика тетку за шею сзади и, держа крепко, стальной хваткой, прошипела:
— Где мои деньги, тварь? Где деньги, которые переводили на воспитание дочери Фараона? Отвечай!
— Отдай ей все, Христа ради.. – пробулькал из комнаты Петя. – Отдай, Люда..
— Я отдам, я все отдам! – закивала мама Люда. – Только не убивай! Я отдам..
Оля неотступно следовала за ней, когда женщина, трясясь от страха и пригибаясь, шмыгнула в кухню, придвинула табуретку к стене, взгромоздилась на нее и нетвердой рукой стала снимать пластиковую решетку с вентиляционной отдушины. Пошарила рукой в темном отверстии, и на пол полетели пачки долларов, засаленные, аккуратно перемотанные аптечными резинками. Те самые деньги, которые должны были пойти на Олину еду, на одежду, на учебу, на поездки к морю. Те, которые у нее отняли, попрекая каждым куском и заставляя жить впроголодь. Ольга методично собрала их в полиэтиленовый пакет и спрятала под куртку.
Мачеха слезла с табуретки, вжалась в угол кухни, глядя на нее с ужасом.
— Это ведь ты их заложила, да? Моих родителей, – негромко произнесла Оля, неотрывно глядя ей в глаза. – На почту побежала звонить.. Дала отмашку тем, кто их разыскивал, что могут приходить и брать тепленькими?
Тут мама Люда зарыдала, некрасиво распялив рот, и съехала по стене на пол.
— А что мне было делать, что? Сашка упорхнула, тебя мне подкинула, мол, не найдет никто. А они нашли! И сказали, убьем, мол, и тебя, и мужа твоего, и девчонку, если только не дашь знать, как родители за ней явятся. Я же тебя спасала, Оленька! Ты одна у меня была, своих детей бог не дал..
— Лжешь, – выплюнула Ольга. – Лжешь, мама Люда! Ты всю жизнь ее ненавидела – за то, что красивая, за то, что успешная. Что мужики на нее шею сворачивали, что за богатого замуж вышла. А тебе только твой убогий Петя достался. За то, что ты бесплодная, а она дочку родила. Потому ты ее и сдала, сука.
Она снова замахнулась ремнем, и мачеха, завизжав, съежилась и спрятала лицо в коленях.
Оля, сплюнув на пол, опустила руку, отбросила ремень в сторону.
— Лживая трусливая тварь. Руки об тебя марать неохота, – и направилась к выходу.
Уже в прихожей она мимоходом глянула в зеркало. Интересно было, что такое вдруг заметили в ней мачеха и отчим, что повергло их в такой страх, заставило трепетать и лебезить перед ней. Из темного зеркала на Олю глянуло абсолютно спокойное невозмутимое лицо, лицо мертвое и застывшее. Но самым диким в этом каменном лице были глаза – и хищные, глаза молодого изголодавшегося волка, впервые почуявшего запах добычи.
Покончив с двумя областями, которые раньше составляли значительную часть ее жизни, со спортом и «семьей», Оля временно обосновалась у Машки. Машкина блаженная мать давно уже существовала в каком-то своем мире и в дела дочери не совалась. Девушки остались предоставленными самим себе. Тут как раз и выплыла на поверхность несколько недель точившая ее мысль найти Рябого. Взглянуть ему в лицо. А там видно будет.
Машка, конечно, остаться в стороне не смогла. Заметила, что Оля озабочена какой-то идеей, насела на нее и не отставала, пока та не выложила все. Машка покивала курчавой головой и заявила:
— Пойдем вместе.
— И не подумаю! – возразила Оля. – Тебе-то это зачем?
— А затем, – рявкнула Машка. – Будто я не вижу, что ты совсем на этом чокнулась. Наделаешь дел, а мне тебя потом вытаскивать. Нет уж, дорогая моя, давай сразу вместе.
Переупрямить ее Оле так и не удалось. Да что уж, идти в боевой тир на «Динамо» караулить Рябого в компании Машки и правда было спокойнее. И только когда Оля увидела его, мгновенно похолодела, узнав длинную тощую фигуру, приклеилась остекленевшим взглядом к испещренному оспинами лицу, которое не раз видела в кошмарах.. Только когда Рябой, сразу заметив крутившихся в тире молодых симпатичных девчонок, подхватил их с Машкой за талии, облапал, забалагурил, предлагая научить красавиц стрелять, а потом продолжить приятное знакомство в баре, только тут Оля отчетливо поняла, что убьет его. Не сможет иначе. Ведь этот упырь, лишивший ее родителей, наградивший вечным страхом и жуткими снами, наслаждается жизнью, сорит деньгами, тискает юных девушек и даже не вспоминает о том, что сотворил. А так быть не должно.
— Больше не смей соваться со мной в тир, – объявила она Машке тем же вечером. – И на встречу с Виталием я пойду одна, ясно тебе? Давай, дуй на базу и не лезь в это дело. У тебя Кубок России на носу.
Машка же строптиво мотнула каштановой гривой.
— Да как же! Спешу и падаю. Только попробуй встретиться с ним без меня, я тебя выслежу и устрою вам разборки вместо свидания.
— Я убью его, понимаешь ты, долбанутая? – не выдержав, выкрикнула Оля. – Чего бы мне это ни стоило.
Машка секунду помолчала, потом уверенно кивнула и просто отозвалась:
— Значит, мы убьем его вместе.
Оля так и не поняла, поверила ли Машка в серьезность ее намерений. Или думала, что подруга в последнюю минуту сдрейфит, откажется от своего плана. А после уже и спрашивать было поздно. Теперь никакого значения не имело, кто во что верил, кто на что надеялся. Прошлое было перечеркнуто раз и навсегда.
* * *
— Ну что, девчонки, вляпались вы? – обернулся к ним с водительского сидения Порох. И сам себе ответил: – Вляпались. И крепко.
За окнами автомобиля мелькали заснеженные деревья. Охотхозяйство и алые брызги на снегу оставались все дальше. И таким заманчивым казалось забыть обо всем, выбросить из головы как страшный сон. Но бледная до зелени Машка, сидевшая рядом, хмыкающий дядя Слава, а главное, собственная память, твердившая, что убийц было трое (не считая тех, кто стоял за исполнителями), трое, а она уничтожила только одного, не давали Оле забыть.
— Почему вляпались? – спросила Машка.