Страница 5 из 55
— Людям моей профессии свойственно запоминать лица людей, — ответил со смехом Гано. — Вы присутствовали на веселом обеде у господина Рикардо.
— Я пришел просить вашей помощи, — начал Везермилль.
В голосе его было ощутимо страшное волнение.
Гано взял стул, стоявший у окна, и предложил его Везермиллю, а затем любезным движением руки указал Рикардо на другой.
— Слушаю, — сказал он серьезно.
— Дело касается убийства госпожи Доврей, — ответил Везермилль.
Гано взглянул на него с удивлением.
— Почему, собственно, — спросил он, — вы интересуетесь убийством госпожи Доврей?
— Ее компаньонка, — ответил Везермилль, — молодая англичанка, — моя большая приятельница.
Лицо Гано сделалось суровым, и в глазах его засверкали искорки гнева.
— Чего же вы хотите от меня? — спросил он холодно.
— Вы теперь свободны, мистер Гано. Я хочу, нет, я умоляю вас, — со страстной мольбой воскликнул Везермилль, — взять на себя это дело.
Гано откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он не спускал глаз с Везермилля, но в них не было больше гнева. Гано смотрел с сожалением. Вдруг он протянул свой указательный палец и спросил:
— В бумажнике внутреннего кармана вашего сюртука есть, наверно, фотография девушки?
Везермилль покраснел и, вынув из бумажника портрет, передал его Гано. Последний несколько минут внимательно рассматривал его.
— Он снят недавно? — спросил он.
— Да, для меня, — ответил Везермилль.
— И очень похож?
— Да.
— Как давно знакомы вы с мисс Целией?
Везермилль с недоверием взглянул на Гано.
— Всего две недели.
Гано приподнял брови.
— Вы встретились с нею здесь?
— Да.
— В игорном доме, вероятно? Или в доме кого-нибудь из ваших друзей?
— Совершенно верно, — ответил Везермилль. — Один из моих приятелей, встречавшийся с нею в Париже, представил меня ей по моей просьбе.
Гано передал портрет обратно и придвинулся ближе к Везермиллю. Выражение его лица смягчилось, тон был полон уважения.
— Я слышал кое-что о вас. Наш друг Рикардо рассказал мне вашу историю. Я расспросил его о вас, когда увидел вас на обеде. Вы не романтик, но кто из нас застрахован от обаяния женской красоты? Я знал женщин, за чистоту души которых я готов был бы поручиться, а между тем они являлись участницами зверских преступлений. Я видел, какими циничными и отвратительными становились они в момент произнесения приговора.
— Нисколько не сомневаюсь в этом, — с полным спокойствием ответил Везермилль. — Но Целия Гарланд не принадлежит к числу таких женщин.
— Я и не говорю, что она принадлежит к ним, — продолжал Гано. — Но полиция уже просила меня принять участие в этом деле, а я отказался. Я ответил им, что в данный момент я — добродушный буржуа, наслаждающийся своим отпуском. Трудно, однако, забыть свою профессию, и я немного побеседовал с ними. Предупреждаю вас, дело это темное.
— Почему темное? — спросил Везермилль.
— Сейчас скажу, — ответил Гано, еще ближе придвигаясь к молодому человеку. — Вы поймете это сами. Сообщница находилась в доме. Кто-то впустил убийцу. Нет никаких признаков, указывающих на то, что туда вошли насильно. Ни один замок не был открыт отмычкой, на филенках не видно следов пальцев, ни один засов не взломан. В доме была сообщница.
Везермилль кивнул головой. Рикардо подвинулся ближе к разговаривающим. Но Гано в эту минуту не интересовался им.
— Теперь посмотрим, кто жил у госпожи Доврей. Список будет невелик. Госпожа Доврей имела обыкновение завтракать и обедать в ресторанах, и прислуга, жившая у нее, готовила ей только кофе утром и «сахарную воду» на ночь. Перечислим остальных. Во-первых, шофер Генри Серветац. В ту ночь его не было дома. Он вернулся рано утром.
— Ага! — многозначительно воскликнул Рикардо.
Везермилль даже не шевельнулся. Он продолжал неподвижно сидеть со смертельно бледным лицом.
— Погодите, — сказал Гано, — Серветац был в Шамбери, где живут его родители. Он уехал вчера двухчасовым поездом, а вечером был с ними в кафе. Сегодня утром его застали еще в постели. Я считаю возможным, что и Серветац принимал участие в преступлении. Мы это проверим впоследствии. Ясно во всяком случае, что не он открывал двери убийце, так как вечером был еще в Шамбери, а о преступлении стало известно в полночь.
Во-вторых, поденщица, жительница Экс-ле-Бэна; она являлась каждое утро в семь часов, а уходила в семь или восемь вечера. Иногда она оставалась дольше, но в тот вечер ушла до девяти часов (это доказано), а убийство было совершено позже. Остается, таким образом, Елена Вокье и, — он пожал плечами, — мадемуазель Целия.
Гано закурил сигару.
— Поговорим прежде о Елене Вокье. Сорок лет от роду, крестьянка из Нормандии, несколько корыстолюбивая, но честная и почтенная женщина. Поступила в услужение к госпоже Доврей лет семь тому назад. Она была ей скорее другом, чем прислугой. Заметьте это, господин Везермилль! Сколько случаев ей представлялось в течение этих семи лет принять участие в совершении такого преступления. Ее нашли связанной и одурманенной хлороформом. Остается мисс Целия. О ней ничего не известно. Вы сами ничего не знаете о ней. Она приехала в Экс-де-Бэн в качестве компаньонки госпожи Доврей… Молодая и красивая англичанка. Как она стала компаньонкой госпожи Доврей?
Везермилль беспокойно ерзал на стуле. Лицо его горело.
— Не знаю, — ответил он с некоторым смущением; казалось, он стыдится этого смущения, но, когда он продолжил, голос его звучал уже твердо: — Вот что я вам скажу, господин Гано! Вы говорили о женщинах, которые были на вид так невинны и оказались виновными. Но вам, конечно, известны также женщины и девушки, которые остаются незапятнанными и непорочными среди самой ужасающей обстановки.
Гано выслушал его, но не высказал ни подтверждения, ни отрицания. Он взял второй лист бумаги.