Убийство в Розовом павильоне

Глава 11

Публика, собравшаяся в холле отеля, была немедленно удалена. У дверей коридора был поставлен привратник, которому приказали никого не пускать.

— Вход воспрещен, — сказал он.

— Мне, я думаю, можно, — ответил Гано, вынимая свое удостоверение, — Парижская сыскная полиция.

Его немедленно пропустили, а с ним и Рикардо, следовавшего за ним по пятам. На полу лежала Марта Гобин, тут же были хозяин отеля и доктор, стоявший на коленях подле убитой. Гано предъявил хозяину свое удостоверение.

— Вы сообщили комиссару?

— Да, — ответил хозяин.

— Что представляет собой рана? — спросил Гано, опускаясь на колени рядом с доктором.

— Рана была небольшая и сделана острым тонким ножом. Даже крови почти не было. Смерть наступила мгновенно, — сказал доктор.

Гано встал на ноги. В дверях стоял кучер кэба, отданный под надзор привратника.

— Что вы можете нам сообщить? — спросил Гано.

Кучер выступил вперед. Это был старый краснощекий человек крепкого сложения, в блестящем белом цилиндре, какой носят тысячи кучеров.

— Что я могу сказать, сударь? — проворчал он хриплым голосом. — Я посадил бедную женщину на станции и повез туда, куда она мне приказала, а сюда привез мертвой и мой заработок пропал. Кто мне заплатит за проезд, сударь?

— Я заплачу, — сказал Гано. — Получите, и он подал кучеру пятифранковую монету. — Теперь отвечайте. Неужели вы станете утверждать, что женщину убили в вашем кэбе, а вы ничего об этом не знаете?

— А откуда мне знать? Я взял ее на станции; пока мы поднимались в гору, она то и дело высовывала свою голову из окна и кричала: «Скорее! Скорее!» Добрая женщина так спешила сюда! Но я не обращал на это внимания. Хотелось бы мне знать, кто стал бы гнать лошадей по такому крутому подъему? Совсем было бы неразумно!

— Вы ехали, следовательно, шагом, — сказал Гано и обратился к хозяину отеля: — Господин Бенар должен быть здесь через несколько минут. Он пригласит, разумеется, следователя. Нам здесь нечего больше делать.

Вернувшись в комнату Рикардо, он бросился в кресло. В присутствии доктора он держал себя совершенно спокойно, но здесь дал полную волю своему огорчению.

— Это ужасно! — сказал он. — Бедная женщина! Это я вызвал ее в Экс-ле-Бэн. Во всем виновата моя беспечность. Но кто мог подумать? Я должен был это предусмотреть, — продолжал он, вставая. — Необычайная смелость — таково одно из качеств моего преступника. Я упустил это из виду. Приходится начинать все сначала. Сколько времени пропадет, а нам нельзя его терять.

Он закрыл лицо руками и громко вздохнул. Горе его было так велико и так искренне, что Рикардо, несмотря на потрясение, испытанное им самим при виде убийства Марты Гобин, принялся утешать его.

— Не могли же вы предвидеть, что в три часа пополудни в Экс-ле-Бэн…

— Мне нет оправдания, — воскликнул Гано, — я должен был предвидеть это. О, я буду беспощаден теперь! — воскликнул он, и лицо его вдруг изменилось.

Он поднял дрожащий указательный палец. В глазах его, выражавших до сих пор отчаяние, блеснуло вдруг оживление. Указывая на стол, где лежали письма Рикардо, он спросил:

— Вы не вскрывали их сегодня утром?

— Нет. Вы пришли, когда я лежал еще в постели. Я не вспомнил о них с тех пор.

— Вот здесь одно в большом конверте, — сказал Гано, голос которого дрожал, как и его рука. — На нем штемпель Швейцарии.

Он выпил глоток воды, чтобы смочить горло. Рикардо поспешил к столу и вскрыл конверт. В нем он нашел письмо, написанное незнакомой рукой. Он громко прочел первые строчки письма:

«Я пишу, что видела, и отправляю по почте сегодня вечером, чтобы никто раньше меня не сообщил вам известий. Завтра утром я приеду за деньгами».

Крик Гано прервал чтение.

— Подпись! Скорее!

Рикардо взглянул на конец письма.

— «Марта Гобин».

— Она говорит, следовательно! Говорит! — с ужасом прошептал Гано.

Он подбежал к дверям комнаты, резко открыл их и, закрыв снова, запер на замок.

— Скорее! Мы не можем вернуть к жизни эту бедную женщину. Но мы должны…

Он не кончил речь и, без всяких церемоний взяв письмо из рук Рикардо, уселся за стол. Рикардо встал сзади него и, глядя через плечо, читал вместе с ним письмо Марты Гобин.

Письмо прислано было из предместья Женевы. Оно гласило следующее:

«Предместье состоит из одной только улицы, примыкающей к озеру, отсюда идет конно-железная дорога в город. Оно имеет сударь, очень почтенный вид; на одном конце его стоит гостиница и, кроме того, несколько очень хороших домов. Но я не хочу обманывать вас относительно нашего с мужем положения. Наш дом находится в худшей части улицы. Он совсем маленький, и из его окон не видно озера, потому что большие дома напротив закрывают вид на него. Гобин, мой муж, служил раньше клерком в одном из больших банков Женевы, но весной здоровье его совершенно расстроилось и вот уже три месяца, как он вынужден сидеть дома. Денег у нас, конечно, немного, и я не могу нанять сиделку. Я вынуждена сама смотреть за ним. Вследствие этого я бываю большей частью дома и развлекаю себя тем, что наблюдаю за своими соседями.

Месяц тому назад какая-то госпожа Россиньоль наняла на лето дом напротив нас. Ее посещал джентльмен, который, говорят, собирался на ней жениться. Он приходил к ней несколько раз вечером. Это был молодой человек лет тридцати с блестящими черными волосами. Маленькие черные усики придавали его наружности привлекательность. Госпожа Россиньоль на пять-шесть лет старше, так мне кажется. Она высокого роста, с рыжими волосами и наглым, но красивым лицом. Я не чувствовала к ней симпатии. Она, как мне кажется, принадлежит к более низшему кругу общества, чем тот господин, который собирался жениться на ней. Я знала, что ее зовут Адель. Я нередко слышала, как служанка звала ее этим именем, не прибавляя к нему даже слова «госпожа». Странно, не правда ли, слышать, когда служанка зовет свою госпожу по имени. Поэтому я и пришла к заключению, что он и она не принадлежат к одному и тому же кругу общества.

Кроме старой служанки, там есть еще и слуга, Ипполит, который прислуживает в доме и управляет экипажем при выездах, человек серьезный. Он всегда приподымает шляпу, когда госпожа Россиньоль выходит из дому. Ночью он спит в доме, несмотря на то, что конюшня находится в конце улицы. Он, я думаю, сын Жанны, служанки. Он молод, волосы у него падают на лоб, у него всегда довольный вид, и служанки нашей улицы без ума от него. Экипаж и лошадь взяты из Женевы. Вот все, что мне известно о госпоже Россиньоль».