Страница 6 из 191
По тому же «лоскутному» принципу комбинирования многочисленных «блоков» построен «Рассказ об Абдаллахе ибн Фадиле», первоначально сложившийся, по-видимому, в Багдаде, но окончательную редакцию получивший позднее, уже в Египте. Редактор этой сказки проявил большое композиционное мастерство, увязав между собой ряд популярных сказочных мотивов, которыми в ходе «функционирования» рассказа оброс его традиционный сюжет о праведном юноше, которого пытаются погубить его злые братья, в наказание превращенные посредством волшебства в животных. В рассказе встречаются традиционные исламские мотивы: легенда о городе огнепоклонников, наказанных аллахом за отказ порвать с многобожием, упоминается предшественник пророка Мухаммеда, легендарный пророк Хидр, согласно исламской легенде нашедший источник живой воды и обретший бессмертие, вводится мотив спасения праведного героя по приказу самого аллаха дельфином и т. д. Как и во многих позднейших историях «Тысячи и одной ночи», Харун ар-Рашид не фигурирует в рассказе в роли активного участника происходящих событий наравне с другими героями, но, как и подобает могущественному правителю, вмешивается в их судьбы лишь иногда, дабы учинить справедливый суд, вознаградить праведников и наказать злодеев. Эта характерная для более поздних частей собрания типологическая особенность собственно и позволяет нам отнести его окончательную редакцию к позднейшему египетскому периоду.
«Рассказ об Абдаллахе ибн Фадиле» занимает промежуточное место между фантастической сказкой и городской новеллой, в которой уже намечается интерес к мотивации поведения персонажей и к обрисовке характеров. Злокозненные братья Абдаллаха уже не просто условные схемы злодеев, но живые люди со своими психологическими особенностями. Чем больше любви проявляет к ним благородный, добрый и снисходительный Абдаллах, тем сильнее их гложет ненависть. Уже само существование в мире доброго начала вызывает в их корыстных и завистливых душах дикую злобу. При описании их поведения сказочный фантастический элемент постепенно отходит на задний план, образы злых братьев конкретизируются, а причинно-следственная связь между их чувствами и поступками прослеживается все с большей достоверностью.
В нашем сборнике широко представлен поздний египетский слой собрания. Кроме внешних признаков, дающих основание для атрибуции каирских сказок (частые упоминания кофе, различные географические и топографические названия, исторические реалии и т. д.), можно наметить ряд характерных для них типологических черт. В отличие от багдадских новелл, в которых в основном царит дух веротерпимости, в рассказах египетского периода формирования свода гораздо больше исламского пафоса и религиозной нетерпимости, явившихся результатом воспоминаний о войнах с Византией и крестоносцами и того враждебного отношения к христианской Европе, которое было свойственно Египту и другим мусульманским областям в различные периоды позднего средневековья (см., напр., «Сказку о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице»).
В позднейшем слое иное сравнительно с индо-иранским и даже багдадским соотношение фантастического и реального: конкретные жизненные впечатления как бы вытесняют и подчиняют себе сказочные элементы, хотя, разумеется, многие традиционные сказочные элементы и мотивы индо-иранского и багдадского происхождения «перекочевали» и на египетскую почву. Отсюда возросшая роль бытописательного реализма, обилие сцен и деталей, в целом дающих яркую картину жизни позднесредневековых египетских городов. Более отчетливое звучание приобретают социальные мотивы, в какой-то мере меняется и типаж: во многих сказках главную роль играет бедняк — ремесленник или торговец, добивающийся успеха благодаря своей изобретательности и здравому смыслу («Сказка об Абу Кире и Абу Сире», «Рассказ о Маруфе-башмачнике»).
С отступлением на второй план фантастического элемента связан еще один структурный признак египетских сказок: изменение характера и функции действующих в них волшебных сил, переосмысленных в соответствии с жизненным опытом горожанина, подданного огромной империи, управляемой разветвленным бюрократическим аппаратом, всякий чиновник которого готов выполнять приказания постоянно меняющихся и меняющих свои намерения властителей, как бы противоречивы и произвольны они ни были. Соответственно и сверхъестественные существа в каирских сказках уже не самостоятельные духи индо-иранских сказок, переименованные на арабский лад в джиннов и ифритов, но, как правило, послушные, нравственно индифферентные исполнители, готовые служить любому владельцу талисмана, исполняя любые его приказания («Рассказ о Маруфе-башмачнике»). Иногда они играют в повествовании чисто служебную «техническую» роль и вводятся рассказчиком для увязывания фабулы («Рассказ об Ала ад-Дине Абу‑ш-Шамате»).
При сохранении общей для арабской народной литературы нормативной поэтики в поздних сказках, кроме бо́льшей реалистичности как в описаниях бытовых сцен и деталей, так и в характеристиках персонажей, следует отметить более зрелое мастерство композиции.