Страница 61 из 74
Уши на макушке прижались от грохота ливня. Она чувствовала их так же ясно, как пальцы: два перепуганных треугольника, которые норовили сложиться и спрятаться в волосах. Каждая капля лупила по перепонкам барабанным боем. Мир вообще стал оглушительным: дождь ревел, водосток захлебывался, где-то за три квартала истошно брехала собака, и Софья слышала, как у собаки от лая заходится сердце.
Ужас-то какой…
Третий шаг. Четвертый. На пятом что-то щелкнуло. Не в теле, в голове. Тело вдруг само поняло, зачем ему этот веер за спиной. Хвосты распустились, поймали равновесие и заработали, как шест канатоходца. Софья прошла по кромке бордюра, узкой, как больничный подоконник, и не покачнулась ни разу.
— Ой, — сказала она с уважением.
Пункт второй повестки обнаружился следом. Ей не было холодно. Совсем. Ливень стоял стеной, рубашка облепила тело, а внутри гудело тепло. Нет, даже так: внутри нее гудела печь. Ровный, мощный, горячий поток разливался от солнечного сплетения к кончикам пальцев, и дождь, долетая до кожи, словно извинялся и стекал побыстрее.
Софья подняла руку и посмотрела на пальцы. Что-то в этом потоке просилось наружу. Просилось вежливо, но настойчиво, как кот в пять утра.
— Ну допустим, — прошептала она и разрешила.
На кончиках пальцев вспыхнуло фиолетовое пламя. Пять аккуратных язычков затанцевали под дождем, и капли, падая в них, испарялись с тихим шипением.
Огонь не жегся. Он грел ладонь изнутри и снаружи. И явно гордился собой.
Софья издала странный звук, который сама назвала бы как «восторженное кудахтанье», и торопливо сжала кулак. Пламя послушно погасло.
— Так. Так-так-так. У меня из рук идет огонь. У меня из рук идет огонь, а я не сплю. — Она поймала себя на том, что улыбается во все клыки, и испугалась собственной улыбки. — Соня, прекрати. Приличные люди не радуются, когда мутируют.
Из дома, приглушенно, сквозь стены, доносился разброд разноголосицы. Грохнуло что-то тяжелое, проскрипели колеса, хриплый голос деда Корнея требовал доложить диспозицию, а другой голос, ледяной и вежливый, отвечал, что диспозиция спала стоя, чего с ней не случалось триста лет, и это заслуживает отдельного разбора.
Обитатели Логова выкарабкивались из морока медленно, вязко, как из наркоза. У Софьи оставались минуты.
Она попятилась от крыльца в тень оранжереи. И уперлась спиной во что-то большое и живое.
Софья обернулась и задохнулась.
Багровая ветка толщиной с ее запястье висела в воздухе в сантиметрах от лица. Игорёк. Тот самый баобаб, который проглотил ее сегодня, который жрал дронов и ловил ворон. Ветка тянулась к ней из темноты медленно, преувеличенно медленно, как тянут руку к незнакомой собаке.
— Не надо, — пискнула Софья. — Я невкусная, и вообще на диете. Во мне сплошной гранатовый сок…
Ветка дотянулась. И бережно, самым кончиком, утерла дождевые капли с ее левого лисьего уха.
Ухо дернулось. Ветка замерла виновато. Потом утерла правое.
Софья стояла, не дыша, а гигантское дерево промакивало ей уши, как бабушка внучке после купания. И тогда, сама не понимая зачем, она подняла руку и прижала ладонь к шершавой багровой коре.
Связь ударила беззвучно, коротко, как разряд статики. На один вздох Софья почувствовала дерево целиком. Километры теплых корней под спящим городом. Дремучее, добродушное, туповатое сознание, похожее на огромного щенка, которому сказали охранять дом, и он охраняет, охраняет, охраняет. Хороший мальчик. И его отношение к ней, простое, как таблица умножения: раньше ты пахла едой, теперь ты пахнешь силой. Своя. Большая. Не обижай маленьких.
— Не обижу, — прошептала Софья, и горло у нее перехватило. За последние сутки ее допрашивали, запугивали, использовали и запирали. Первым после Дианы, кто отнесся к ней по-доброму без всякой задней мысли, оказалось дерево-мутант. — Спасибо, Игорёк. Ты… ты хороший мальчик.
Ветка расцвела на конце маленьким довольным листиком и втянулась в темноту.
Софья повернулась к оранжерее. Стеклянная стена, подсвеченная изнутри дежурным светом грядок Валерии, работала зеркалом. И зеркало не стало ее щадить.
Из мокрого стекла на нее смотрело существо. Красивое, спору нет: точеное лицо светилось изнутри, желтые глаза горели в темноте двумя углями, за спиной струился призрачный веер хвостов. Но Софья вглядывалась не в красоту. Она вглядывалась в клыки. В зрачки, вытянутые вертикально. В уши, которые никакой шапкой не спрячешь, никакой резинкой не прижмешь.
Она попробовала представить себя в ординаторской. Вот она заходит на смену. Вот вешает пуховик, натягивает форму, берет планшет с назначениями. Вот Верочка с поста спрашивает: «Сонь, ты постриглась, что ли?»
Картинка не складывалась. Картинка осыпалась, как штукатурка.
Не будет ординаторской. Не будет ночных дежурств, ворованных из холодильника йогуртов, сплетен и серых будней, на которые она так жаловалась и которые сейчас казались потерянным раем. Обычная человеческая жизнь, которую она мечтала обменять на сказку, закончилась. Обмен произвели без ее подписи. Сказку выдали, но из другой серии: она больше не героиня романа про нежного орка.
Она теперь сама орк. В смысле, чудовище. Существо Бездны, экземпляр, объект.
— Мамочка, — сказала Софья отражению. Отражение беззвучно повторило одними губами.
И тут ее накрыло.
Память услужливо, с оттягом, прокрутила голос Ярослава. В Северогорске появился Высший Хищник. Он вскроет тебя заживо, чтобы сожрать плод…
Тогда он говорил про тварь за оградой. А теперь? Теперь тварь стояла по эту сторону ограды, смотрела из стекла желтыми глазами, и в животе у нее рос его Наследник.
Что он сделает, когда увидит? Что делает Высший Хищник, обнаружив, что инкубатор с его волчонком превратился в демона, за которым он охотился всю ночь?
Варианты выстроились в очередь, один другого краше. Лаборатория Валерии Медведевой, стол, ремни, ровный академический голос: «Образец уникальный, начнем с биопсии». Или холодный вердикт черных глаз и одно короткое слово, после которого приедет тихая Иллириэль с ножами. Или аборт, теперь уже настоящий, без всяких многоходовочек, потому что кто станет разбираться, чей огонь горит внутри плода, лисий или волчий.