Страница 50 из 74
Фигура остановилась. Капюшон качнулся, и во тьме под ним затлели два жёлтых огонька.
Вертикальные зрачки. Ага, они. Знакомые до зубовного скрежета, мы уже поиграли с ними в гляделки над тушкой Адлера.
А потом он заговорил, и я насторожился.
Голос звучал мужской, но интонации в нём пели. Мягко и плавно, без единой звериной хрипотцы. Так разговаривают воспитатели в детском саду и мошенники по телефону.
— Я не курю. Дым пахнет пожаром. А огонь сжигает то, что должно расти, — капюшон склонился набок. — Почему вы, волки, всегда хотите всё сжечь?
Мои уши дёрнулись под капюшоном. Раз, другой.
«Вы, волки». Он говорит о моём роде. Стоп. Откуда у древней твари, которая девять веков дрыхла в гробу у Адлера, лирика уровня паблика «Мудрость Вселенной»? Древние духи Бездны изъясняются просто: голод, кровь, месть, отдай печень, сука. Словарный запас у них как у коллектора. А этот рассуждает, как обиженный флорист, у которого волки потоптали клумбу. А потом ещё и обоссали.
[Чёрный Желудок]: Деликатес разговаривает. Рекомендация: не разговаривать с едой. Остынет.
Я мысленно рыкнул на Желудок и качнул подбородком в сторону комбината.
— Завод через дорогу дымит круглые сутки, а ты в его сторону даже не смотришь. Затерпел? Так что философию оставь. Ты далеко от дома, приятель. Адлер сдох. Гроб твой опечатали. Что ты забыл в этом клоповнике?
Мужчина не ответил сразу. Он поднял голову и обвёл взглядом гостиницу. Медленно, этаж за этажом, окно за окном, будто пересчитывал спящих. Взгляд зацепился за тёмное окно на третьем этаже и вернулся ко мне.
— Мне всего лишь хотелось тепла, — сказал он, и в певучем голосе прорезалась обида. — Но этот город сложили из мокрых камней и холодных сердец. Даже в самом большом твоём доме, Волк, женщины плачут в темноте. Скажи мне… почему ты так боишься быть бедным? Или ты прячешься за стальными люльками и каменными заборами, потому что тепла на тех, кто рядом, у тебя не хватает?
Внутри у меня что-то щёлкнуло. Тихо, как первый камешек перед лавиной.
Стальные люльки. Это очередная поэтическая метафора или…
Да какие, к Бездне, стальные люльки? Про люльки, которые Лизка сделала для Волчат, знали человек десять. И всё они за барьером. Дикий Хищник вылез из склепа недавно назад, он физически не мог… Откуда?
И почему его вообще волнует, боюсь ли я бедности? Тварей из Бездны финансовая грамотность не интересует, у них вся ипотека выплачена ещё при Батые.
Логика скрипела и не сходилась. Каша. Полная каша в его словах, но ингридиенты были странные.
— Складно поёшь, — процедил я. — В саркофаге риторику изучал?
Фигура шагнула вперёд. Полшага, не больше. И я увидел то, от чего шерсть на загривке встала дыбом: капли дождя огибали его лицо. Не разбивались о кожу, а сворачивали в сантиметре от неё, будто брезговали. Или боялись.
— Девочка, — протянул он, и капризная нота в голосе резанула слух. Уязвлённое эго сочилось из-под капюшона. — В жёлтом дождевике. Она так плакала, Яр… Она шла по лужам и думала, что её ребёнок не нужен великому Альфе. Потому что у неё нет титула. Нет пафосного герба. Нет породы, — жёлтые зрачки сузились в бритвенные щели. — Скажи мне, Волк. Неужели твои законы Стаи настолько изголодались, что ты сожрёшь собственного щенка, лишь бы породистые суки спали спокойно?
Холод рухнул мне в желудок и разлился по позвоночнику.
Ублюдок назвал меня по имени. Он знал про жёлтый дождевик, цитировал Соню. Дословно.
Пазл не складывался. Я ожидал, что Хищник шёл сюда жрать, а он пришёл… предъявлять.
Я что-то упускаю. Что-то огромное. Прямо сейчас.
[Чёрный Желудок]: Внимание. Состав деликатеса не соответствует заявленному на этикетке. Провожу повторный анализ…
Мужчина улыбнулся. Клыки блеснули в темноте капюшона, и в жёлтых глазах отразился издыхающий неон «Визита». Улыбка вышла наглая. И бесконечно печальная. Так не улыбаются перед атакой. Так улыбаются на похоронах.
— Ты ошибся, Ярослав, — сказал он тихо. — Эта дурочка действительно тебя любила. А теперь… теперь нам обоим очень, очень больно.
Мир сузился в точку.
Я вдавил тангенту так, что пластик хрустнул, и заорал в эфир, срывая голос:
— Гаранин, отставить! Всем группам отбой! Это не…
Поздно.
«Чистильщики» не зря жрали свой хлеб. Их рефлексы точили годами, их учили стрелять раньше, чем додумывается мысль. Фигура шагнула в центр двора, в расчётную точку, и двенадцать пальцев спустили крючки одновременно.
Двор взорвался грохотом. Пули прилетели с трёх крыш, крест-накрест, по ногам, по суставам. Всё по плану, по моему идеальному, вылизанному плану. Сверху рухнули магические сети, погребая фигуру в плаще.
Ловушка захлопнулась безупречно.
И пока эхо металось между стен, а сети искрили на мокром асфальте, в моей голове билась одна-единственная мысль, холодная, как скальпель:
Мы поймали не того. Или не то. Или…
Капли дождя летели сквозь то место, где под сетями должен был скорчиться человек.
Диана
Сознание возвращалось к Диане так же, как студент возвращается на пары после каникул. Неохотно, частями и с глубоким отвращением ко всему сущему.
Сначала включился нос. И он честно доложил: капуста. Квашеная, забытая человечеством капуста. Следом подтянулся вчерашний борщ, гнилой лук и что-то рыбное, что умерло дважды и оба раза мучительно.
Потом включилась голова.
— Ммх… — простонала Диана и разлепила глаза.
Над ней висело дождливое небо, зажатое между двумя кирпичными стенами. Под ней пружинила куча чёрных мусорных пакетов. Мягких и тёплых. А ароматы перли такие, что у любого парфюмера случился бы инсульт с последующей сменой профессии.
Мусорные баки. Она лежала на помойке.
Диана села рывком и тут же пожалела об этом: лоб прострелило болью. Она осторожно потрогала его пальцами и нащупала шишку. Шишка пульсировала, и по ощущениям уже претендовала на личную комнату в Логове.
Память возвращалась обрывками. Крыша… Дождь… Фиолетовые огоньки, красивые, как ёлочная гирлянда. Она потянулась посмотреть поближе, потому что огоньки складывались в узор, и узор ей что-то шептал… а дальше пожарная лестница ударила её по лбу всеми своими перекладинами по очереди, и куча этажей свободного полёта завершились мягкой посадкой в объятия городской помойки.
С плеча скатился пластиковый стаканчик. Диана проводила его взглядом, потом медленно поднесла к носу собственный рукав и принюхалась.