Мужчина в тени

Любопытно, не идет ли тут речь об Иване Федоровиче Кодацком, председателе Ленгорисполкома, расстрелянном только в тридцать седьмом году? И если да, то почему Киров назначил его на эту должность, если так не доверял? Или считал, что для председателя исполкома главное — деловые качества, а партийная позиция — вопрос десятый? А может, товарищ Карпухин просто немного присочинил, естественно, из самых лучших побуждений, чтобы показать прозорливость товарища Кирова, который умел заранее распознать врага у себя под носом.

Бог его знает, не спросишь теперь…

Женя взял основу пирамидки и со зловещим хохотом заколотил ею по бортику манежа.

— Натуральный бандит, — с удовольствием резюмировала Гортензия Андреевна, элегантно проводя деталь будущего костюмчика под работающей иглой.

Интересно, когда человек по-настоящему умеет что-то делать, это всегда красиво выглядит со стороны. Даже красивее, чем балет.

Гортензия Андреевна шьет, Кирилл выковывает разные штуки, а она сама… Ирина вздохнула. Рукодельничать она не умеет и не любит, хобби нет, а работа у нее некрасивая, с какой стороны ни посмотри.

Она взяла Женю на ручки и села на стул в противоположном углу комнаты. Подходить с ребенком к старым книгам, среди которых есть библиотечные… Нет, старая учительница не вынесет такого кощунства.

— Итак, дружочек, готовься к примерке доспехов юного бюрократа. — Гортензия Андреевна встряхнула почти готовые брючки. — Ты сам уже научился штанишки надевать?

— Да! — гордо сообщил Володя.

Ирине стало немножко стыдно. Если сын и научился одеваться самостоятельно, то только благодаря заботам Гортензии Андреевны.

— В таком случае прошу, — учительница протянула Володе брюки, — перед там, где пуговичка.

— Как вам книжки? — спросила Гортензия Андреевна, пока Володя пытался натянуть новые штаны. — Я специально сходила в библиотеку.

— О, что вы, не стоило беспокоиться.

— Стоило, стоило! Мне самой жутко интересно.

— Я только не могу понять, из-за чего все копья ломались, — призналась Ирина, — наверное, плохо училась в университете.

— А, не берите в голову! — отмахнулась Гортензия Андреевна. — Там такие хитросплетения, что черт ногу сломит. Шла борьба за власть, а идеи как таковые вообще никого не волновали. Мои родители в то время говорили, что настоящему советскому человеку, чтобы не сойти с ума, надо иметь либо интеллект курицы, либо память рыбы. Действительно, например, троцкисты в свое время требовали усиления индустриализации, борьбы с кулаком, в том числе с помощью чрезвычайного налога, повышения цен и изъятия денег из кооперации. За это их объявили контрреволюционерами, разгромили, Троцкого сослали сначала в Казахстан, потом выгнали из страны. Но не успели перевести дух, как тут же Сталин погнал сверхиндустриализацию, надавил не только на кулака, но и на середняка, ввел карточки и объявил все это истинным ленинизмом. То напирал на умиротворение деревни, а через год уже, пожалуйста, обострение классовой борьбы по мере строительства социализма. Великие деятели революции вдруг раз — и презренные враги, а там, глядишь, благородные чекисты, их разоблачившие, тоже оказываются врагами. А потом и те, кто разоблачил разоблачителей, тоже враги. Такая, знаете ли, эстафета ненависти к советской власти и трудовому народу.

— И вы это понимали? Что враги народа не настоящие враги?

Гортензия Андреевна поправила на Володе штанишки и заметила, что сидят они, конечно, как влитые, но, чтобы удержались на фигуре, нужны подтяжки. Ирина вздохнула. Первые настоящие брюки у ребенка — это событие. Только на младенческом пузике они действительно долго не удержатся, упадут. Придется искать детские подтяжки, скорее всего, не найти, и пытаться соорудить что-то приличное из подтяжек Кирилла, которых у него нет. Муж еще слишком молод и ретив для этой солидной детали туалета.

— Так как, Гортензия Андреевна, понимали? — переспросила Ирина после долгой паузы.

— Понимала, Ирочка, я же не дура, — произнесла Гортензия Андреевна сухо, — но заставляла себя думать, что я ошибаюсь. Ведь когда вы находитесь в сумасшедшем доме без вариантов оттуда выйти, вариантов не так много. Или самому сойти с ума, или поверить, что вы тут не напрасно. Многие, чтобы держаться, уверовали в товарища Сталина как в господа бога, кто-то поверил, что жертвы неизбежны и что их оправдывает великая цель. А я верила во все понемножку.

— А сейчас?

— Сейчас у меня осталась только вера в то, что коммунизм когда-нибудь наступит. Но это будет не сейчас, не с нами и даже не с нашими детьми. А чтобы приблизить его, нам надо как следует изучить товарища Сталина и все, что он натворил. Хладнокровно, объективно, вдумчиво и аргументированно, не впадая ни в ту, ни в другую крайность. В шестидесятые я думала, что лучше забыть, не трясти нашим грязным бельем на весь мир, а сейчас понимаю: нет. Надо было это сделать, изжить, чтобы в будущем на пути к коммунизму снова не споткнуться о диктатора.

Ирина кивнула.

— Все, молодец, снимай, — сказала Гортензия Андреевна Володе, — я шовчики обработаю и верну тебе.

Володя без возражений принялся за дело.

— Так что не пытайтесь ухватить суть партийных споров тех лет, — продолжала учительница, — если вкратце, то в борьбе за власть из мух надували слонов и топтали друг друга этими слонами. Просто Сталин был самый больший психопат из всех, поэтому победил. Увы, но в борьбе за власть у нормального человека против психопата шансов мало.

Ирина засмеялась:

— Что правда, то правда.

— Нормальные люди могут его одолеть, только если объединятся, чего, увы, не произошло. Каждый хотел урвать свой кусок, всем властвовать и всем владеть, и топить конкурентов было так приятно… Между тем сведение счетов — это вернейший способ пригласить пулю в собственный затылок, — улыбнулась Гортензия Андреевна, — вернее, пожалуй, только предательство.

— Если бы не боялись, не держались за свои кресла…

— А я вам, кстати, принесла любопытный документ эпохи. — Гортензия Андреевна встала, отряхнула руки и подошла к лежащим на прикроватной тумбочке книгам. — Вы схватились за мемуары и не заметили, что следующие три книги одинаковые. Знаете почему?

Ирина посадила Женю в манежик, несмотря на протестующие крики ребенка, и приблизилась к святыням — библиотечным книгам.