Страница 46 из 84
— Тебя, — мама вздохнула, — наверное, приловчится общаться с тобой так, чтобы не сталкиваться с новыми родственниками, но доверие к тебе навсегда будет утрачено.
— А ты?
— А я что ж? Я твоя мать, буду как-то метаться между вами.
— А если Зоя порвет со своими?
— А она собирается?
— Нет.
— Тогда зачем ты за нее говоришь? Дима, откровенно говоря, я не знаю, что хуже — внучка палача или девочка, которая с легкостью отказывается от родителей ради парня.
Дима ничего не ответил, только заглянул в свою опустевшую рюмку, будто на дне ее таилось верное решение.
— Ах, Димочка, если бы я только могла тебе помочь! Но эту боль надо перетерпеть самому.
Он улыбнулся:
— Зачем же мы тогда пьем сейчас с тобой?
— Ну хоть что-то… хоть жалкий паллиатив.
— Рядом с тобой, мама, мне все-таки было легче.
— Но не сейчас?
— Не сейчас.
— Прости, Дима.
— Ну что ты, мамочка. Я не сержусь. Просто не знаю, как будет правильно.
Мама встала и положила руки ему на плечи, как в детстве, когда он, пропустив по болезни половину четверти, пытался самостоятельно овладеть математической премудростью.
— Дима, ты, главное, пойми, что жизнь больше любви. — Мама тяжело вздохнула, помолчала немного и добавила: — Правда, чтобы это понять, наверное, жизнь надо сначала прожить…
* * *
Мама помогла уложить младших и уехала, а Ирина села на кухне обдумывать строго научную и достоверную информацию, полученную мамой от тети Светы.
Узнав про беду Нинели Владимировны, мама сказала, что тут может помочь только правда, и отправилась за нею к своей подруге, заведующей библиотекой в университете марксизма-ленинизма. Тетя Света была знаменита, во-первых, своей идеальной дочкой Светочкой, эталоном хорошей девочки и усладой родительского сердца (много позже выяснилось, что для самой Светочки таким эталоном и путеводной звездой являлись дочки тети Маши), а во-вторых, тем, что она знала все и обо всех. Кто на ком женился, кто развелся, кто с кем спит, презрев формальности, все это было тете Свете известно доподлинно, так что выяснить, кто убил Кирова, не составило бы для нее никакого труда.
Мама, неожиданно для самой себя увлекшаяся историческими изысканиями, серьезно изучила все источники, имеющиеся в тети-Светиной библиотеке, а заодно попила чаю с некоторыми сотрудниками, благодаря чему составила довольно ясную картину преступления.
Итак, первого декабря тридцать четвертого года Сергей Миронович Киров работал дома, готовился к докладу на собрании партактива, которое должно было состояться в восемнадцать часов. Темой доклада была предстоящая отмена карточек, событие важное и ответственное и требующее от руководства города большого напряжения сил. Будущий убийца тем временем шатался по Смольному, выпрашивая у старых знакомых по партийной работе билет на конференцию. Если бы кто-то дал ему этот несчастный билет, то Николаев пошел бы домой и на этом дело и кончилось бы. Но никто с ним не хотел делиться, зато один приятель — видимо, человек мягкосердечный и не умеющий отказывать, — сказал, что сейчас билета у него нет, но, может, что-то появится во второй половине дня, так что пусть Николаев зайдет позже. На беду Кирова тот так и поступил: вышел на улицу, погулял, а около шестнадцати вернулся в Смольный за обещанным билетом.
Киров тем временем, видимо, закончил доклад и решил перед собранием заехать на службу, чтобы согласовать его со своими сотрудниками. В четыре часа вечера вызвал машину, прошел несколько кварталов пешком, у Троицкого моста (тогда моста Равенства) сел в автомобиль и поехал в Смольный.
Вошел через главный вход, где его встретил охранник, точнее, как их тогда называли, оперкомиссар Борисов, в чьи обязанности входило сопровождение Кирова по Смольному.
Охрану Кирова, как и других руководителей высокого ранга, усилили недавно, всего лишь около года до описываемых событий. До лета тридцать третьего года охрана Кирова состояла из трех человек, но позже увеличилась до пятнадцати. Общеизвестно, что Киров, который любил общаться с народом и вообще ощущать пульс вверенного ему города, тяготился новой навязчивой охраной, однажды даже сбежал от нее, вызвав тревогу и переполох. Оперкомиссар Борисов был уже немолодой человек, ему исполнилось пятьдесят три года, и объективно он, наверное, уже не годился для такой службы, но он был из тех первых троих охранников, Киров привык к нему, доверял и не хотел расставаться, поэтому Борисову был поручен самый спокойный участок — сопровождение Кирова внутри Смольного. Увы, охранник переживет своего патрона всего на один день…
Итак, Киров пошел к себе в кабинет, располагавшийся на третьем этаже. Между вторым и третьим этажом он встретил секретаря Хибиногорского горкома и на ходу поговорил с ним о праздновании пятой годовщины города, предложив зайти завтра утром для более подробного обсуждения. Он не знал, что завтра его уже не будет в живых, а через две недели город Хибиногорск будет переименован в Кировск.
Войдя в главный коридор третьего этажа, Киров остановился на несколько минут с референтом уточнить готовность проекта резолюции, которая должна быть принята на сегодняшнем собрании партактива.
Николаев тем временем находился в уборной, отдавал долг природе. Выйдя оттуда, он увидел, что навстречу ему идет сам Киров. Николаев развернулся и, пропустив Кирова вперед себя, последовал за ним. Оперкомиссар Борисов отставал. Он держался на расстоянии примерно двадцати шагов позади Кирова, а тут еще столкнулся со своим коллегой оперативником Дурейко, в чьи обязанности входило патрулирование третьего этажа, перекинулся с ним парой слов и от этого отстал еще больше.