Мужчина в тени

Август

Ирина вдруг поняла, что сама хочет поехать с Егором на школьный базар. Начальная школа позади, и кто знает, сколько еще раз первое сентября будет для него чудесным днем, а покупка ручек и тетрадок — сборами в волшебное путешествие в страну знаний? Еще год, может быть, два, а потом реальный мир заберет его к себе окончательно и бесповоротно.

— Не выдумывай, — сказала мама, — куда ты поедешь от грудного ребенка?

И в самом деле, куда? Ирина молча налила себе еще чаю. Почему так? Кажется, все позади, прожито и прощено, и теперь они взрослые люди в мирном сосуществовании, и столько сил потрачено, чтобы этого достичь, а одно мамино неосторожное слово, и тут же поднимается со дна души жгучая детская обида — уже теперь и не вспомнить, на что…

Гортензия Андреевна кинула на маму короткий острый взгляд, но тоже промолчала. Видимо, по профессиональной привычке не могла подрывать родительский авторитет.

— Да я сам себе куплю тетрадки, не волнуйтесь, — заверил Егор, — а больше ничего не надо, форма нормальная, портфель клевый, и кроссовки супер!

Ирина бросила взгляд в коридор, посреди которого валялись суперкроссовки. Егор, слава богу, не испытывал особого пиетета перед «фирмой» и за лето довел модную обувь до полной агонии.

— Егор, кроссовки — это обувь для спортивных занятий, — веско произнесла Гортензия Андреевна. Очевидно, родительский авторитет Ирины не был для нее столь же незыблем, как авторитет мамы, — а на уроки следует ходить в туфлях или полуботинках.

Володя вдруг захохотал в своем детском стульчике.

— Вот твои кроссовки после лета считай что как раз полуботинки, — засмеялся Кирилл, — а еще у тебя полуноски и полумайки.

— И полуформа, — поддакнула Ирина, вспомнив, что брюки уже к концу учебного года приобрели дерзкий фасон «от долгов бегать», а за лето Егор вырос сантиметров на пять.

— И полубокс, — добавила мама, — надо подстричься перед первым сентября. Кирилл — мужчина, конечно, ответственный, но, похоже, ты права, Ира. Лучше тебе самой поехать и все проверить. А мы тут с Гортензией Андреевной справимся, все же у Женечки уже есть два прикорма.

Ирина чуть не поперхнулась чаем от этого неожиданного заявления.

— Утром покормишь ребенка, и поезжайте, — продолжала мама, — а мы тут на кашках и творожке до вечера как-нибудь продержимся.

— Спасибо, мама! — пробормотала Ирина, не вполне веря, что мама предлагает это искренне, а не просто хочет покрасоваться перед Гортензией Андреевной и Кириллом в роли заботливой бабушки.

Не так просто, знаете ли, искоренить условный рефлекс. До глубокой ночи Ирина ждала маминого «я надеялась, ты сама поймешь, что нельзя бросать грудного ребенка!», хлопанья дверью и объявления дочери бойкота, как всегда бывало в детстве, когда Ирина принимала мамино разрешение что-то сделать за чистую монету, — но в этот раз обошлось. Мама даже проснулась раньше всех и приготовила омлет, пока Ирина кормила Женечку, и расцеловала их с Егором на прощание.

В электричке Егор спал, прильнув к ее плечу, а Ирина с грустью думала, что, чем лелеять детские обидки, лучше подумать о собственных материнских промахах. Она была неважной матерью старшему сыну. Горькая правда, но надо ее признать. После развода она так сосредоточилась на собственных страданиях, что совсем не думала о том, что сыну тоже плохо. Да, он был тогда маленький, мало что понимал, но от этого, наверное, ему было только хуже, когда большое и родное существо, обнимавшее его и катавшее на плечах, вдруг исчезло неизвестно куда. Неизвестно куда исчезла и веселая ласковая мама, а ее место заняло вялое, глухое от боли создание, через силу выполнявшее свои родительские обязанности. Егор чувствовал перемены в матери, не мог не чувствовать, был растерян, ему было грустно, но Ирина не хотела этого знать.

Она старалась создать сыну веселую и радостную жизнь, но вся ее забота была отравлена мыслью: «Мы должны были делать это втроем, а не вдвоем!» Ирина водила Егора в театры, музеи, парки аттракционов и хотела радоваться вместе с ним, но рядом гуляли счастливые полные семьи, и душу затапливала едкая тоска оттого, что она с ребенком одна и дома ее никто не ждет. Причем, странное дело, в этой неутолимой, почти несносной боли не было ни капли тоски по ушедшему мужу. Ни на секунду не посетило ее сожаление, что вот, покинул меня человек, с которым мне было хорошо. Не было ей хорошо, но статус замужней женщины стоил того, чтобы плясать вокруг никчемного нытика. А после развода страдать, будто с нее кожу содрали.

Егор глубоко вздохнул во сне, Ирина чуть подвинулась, чтобы ему было поудобнее, и стала вспоминать дальше, стараясь не жалеть себя.

Она не любила первого мужа, даже влюблена в него не была никогда. Просто он предложил жениться, а время поджимало. Ну как время… Мама, другие женские родственники, замужние подружки в унисон исполняли хорал про принца, про довыбираешься, пробросаешься, засидишься и останешься. Ну и небольшая сольная партия от мамы «не Софи Лорен». Что ж, подумала тогда Ирина, главное ведь печать в паспорте и кольцо на пальце, а человек — это уже вопрос десятый. Каким мужа воспитаешь, таким и будет. Всем, в конце концов, ясно, что мужик — это примитивное создание, глина в умелых руках умной женщины. Черт его знает, если бы она тогда умела видеть в человеке человека, может, муж от нее и не ушел бы… Только где ей было этому научиться…

Ирина решительно тряхнула головой, отгоняя коварно подкрадывающуюся змею жалости к себе. Сейчас не об этом.

Своего женатого любовника она тоже не любила. Он, в общем-то, даже не очень ей и нравился, но ради вожделенного замужнего статуса она упорно выкорчевывала его из семьи, как старый пень, тратя все силы на эти земляные работы. На ребенка почти ничего не оставалось, жизнь была подчинена одной цели — выйти замуж во что бы то ни стало, нарастить новую кожу, чтобы не так больно было жить.

Кирилл до сих пор считает, что она его спасла, а на самом деле все наоборот, это он вытащил ее из такого болота, что вспоминать страшно.

Как бы то ни было, а Егор рос рядом с убитой горем матерью. Будем честны, с потихоньку спивающейся матерью. Понимать этого он еще не понимал, но чувствовал.

Потом в их жизни появился Кирилл, добрый, деликатный, Ирина радовалась, что ребенок обзавелся хорошим другом и заботливым отчимом, и не понимала, что чужой человек в доме, даже самый распрекрасный — это стресс. Она почему-то была уверена, что раз сама на седьмом небе от счастья, то и сын тоже счастлив.