Страница 31 из 69
Глава 20
Мы зашли в зал суда. Этот шаг дался мне тяжелее, чем любой другой за последние семнадцать лет практики. Максим уже сидел на своём месте — красный, взъерошенный, с руками, которые дрожали так сильно, что он не мог удержать их на столе и спрятал под столешницу, будто боялся, что посторонние увидят его слабость. Я села напротив, поправив пиджак и одёрнув юбку. Это были чисто механические, отработанные движения, не требующие участия мысли, позволяющие телу делать привычное, пока разум собирается с силами.
Моё сердце колотилось очень сильно в грудной клетке, будто пытаясь вырваться наружу. Я чувствовала его удары, гулкие, неровные, почти панические, но ни один мускул на лице не дрогнул, ни один нерв не выдал того, что творилось внутри. Адвокат Соболева не боится решений, по крайней мере, не показывает страха и не даёт противнику ни малейшего шанса увидеть её слабину.
Судья вошла через минуту, и все в зале поднялись — я, Максим, его адвокат, секретарь, приставы. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.
— Садитесь, — сказала судья, поправляя очки и раскрывая папку, лежавшую перед ней. — Решение суда по делу № 1142 будет оглашено сейчас. Прошу внимания.
Она начала медленно и с паузами читать, будто пробовала каждое слово на вкус, прежде чем выпустить его в мир. Я слушала, затаив дыхание и чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок, который с каждой секундой становился всё тяжелее.
— Компенсация морального вреда, — читала судья, поднимая глаза от бумаги, — взыскивается с ответчика в пользу истицы в размере трёх миллионов рублей, а не пяти, как заявлено в иске, поскольку суд считает, что страдания истицы не являются исключительными и не подтверждены медицинскими документами в достаточной степени.
Три миллиона. За полгода лжи. За разбитое сердце, которое я собирала по кусочкам, сидя на кухонном полу у холодильника. За его руки на её талии, руки, которые когда-то держали меня, гладили мои волосы и сжимали мои ладони на свадебной церемонии. Три миллиона. Это была цена, которую суд назначил за унижение и предательство, за семь лет, оказавшихся фальшивкой.
Судья продолжала читать, перелистывая страницы, и её голос звучал ровно и монотонно, как у учительницы, диктующей правила грамматики классу, которому всё равно.
— Квартиру на Кутузовском проспекте, автомобиль марки «Мерседес-Бенц» 2020 года выпуска и банковские счета в объёме, указанном в материалах дела, оставить в собственности истицы, Соболевой Веры Львовны, — она сделала паузу, посмотрела на меня поверх очков, и я не поняла, что выражал её взгляд .То ли это было уважение или простое любопытство. — В удовлетворении остальной части исковых требований отказать.
Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как не дышала, наверное, с самого начала этого суда, и воздух наполнил лёгкие, вытесняя оттуда страх, который держал меня в заложниках последние полчаса.
— Ответчик, Градов Максим Александрович, обязан выплатить истице компенсацию морального вреда в размере трёх миллионов рублей в течение тридцати дней с момента вступления настоящего решения в законную силу, — судья закрыла папку, сняла очки, протёрла их тряпицей и снова надела. — Судебное заседание окончено. Стороны могут ознакомиться с решением в полном объёме в канцелярии.
Она стукнула коротко молоточком один раз, как отрубают голову гильотиной и поднялась из-за стола, выходя через боковую дверь даже не взглянув на нас.
Всё. Конец. Точка. Семь лет брака, четыре с лишним тысячи часов предполагаемой семейной жизни и полчаса на то, чтобы перечеркнуть всё это одной резолюцией «решение в пользу истицы».
Максим сидел белый как стена, на которой когда-то в нашей спальне висела наша свадебная фотография. Он смотрел в стол, не поднимая головы, и я видела, как вздрагивают его плечи. То ли от сдерживаемых слёз, то ли от гнева, которому он не находил выхода. Я смотрела на него, и в голове крутились цифры, которые я не могла остановить: семь лет, четыре тысячи триста двадцать часов, каждую минуту которых он имел возможность остановиться, признаться и сказать правду, но выбирал ложь снова и снова как наркоман, который не может отказаться от дозы.
В коридоре меня встретила Полина. Сестра бросилась на шею и обняла так крепко, что затрещали рёбра, и заплакала, уткнувшись лицом в моё плечо. Она всегда плакала за двоих. За меня, потому что я не умела и за себя, потому что сердце у неё было мягче и нежнее моего.
— Ты победила, — всхлипывала она, размазывая тушь по моему пиджаку. — Ты выиграла, Вер. Всё закончилось.
— Да, — ответила я, глядя куда-то поверх её головы в потолок, на котором медленно вращалась лопасть вентилятора. — Победила.
Это слово не принесло радости. Ни капли того ликования, которое я всегда чувствовала, когда судья зачитывал решение в пользу моей клиентки. Тогда была чужая боль, разложенная по бумагам, чужая победа, которую я добывала для других. А сейчас своя. И в этой победе не было ни торжества, ни облегчения. Только пустота, да такая огромная, что в ней могла бы уместиться вся Москва со всеми её изменами, разводами, судами и разбитыми сердцами.
Я выиграла дело. Своё собственное дело. Первое в жизни, которое не хотела выигрывать.
Максим вышел из зала через несколько минут, когда я уже собиралась уходить. Он остановился напротив, и я увидела его лицо. Оно было помятое, осунувшееся, с красными глазами и трясущимися губами. Таким я его никогда не видела. Даже когда у него умерла бабушка, он держался лучше. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались стыд, злость, отчаяние и что-то ещё, может быть, остатки того, что когда-то называлось любовью.
— Вер, — сказал он, и голос его сорвался на полуслове.
— Что? — спросила я, глядя ему в глаза спокойно, как незнакомцу в метро.
— Ты была права, — он опустил голову, вцепившись пальцами в рукав собственного пиджака. — Я трус. Настоящий, конченый трус. Я не смог сказать тебе правду, остановиться и даже честно уйти.
— Я знаю, Максим, — ответила я, вздохнув. — Я всегда знала. Просто не хотела себе признаваться.