Страница 22 из 69
Глава 14
Мы ели молча. Теперь уже в полной тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о тарелки и монотонным тиканьем настенных часов, отсчитывавших секунды нашей семейной жизни, которых оставалось, как я уже знала, совсем немного. Он доел суп первым, похвалил, будто я была не женой, а поваром в ресторане, и спросил, не пересолен ли он. Я ответила, что в самый раз и мы принялись обсуждать завтрашний день. У него была запланирована операция с утра, у меня суд после обеда в Арбитражном, обычный разговор супругов, проживших вместе семь лет, разговор без страсти, любви, существующий скорее по инерции, чем по необходимости.
Я смотрела, как он жуёт хлеб, откусывая маленькие кусочки, пережёвывая их медленно и задумчиво, а потом проглатывая, и каждая часть этого процесса вдруг стала невыносимо отчётливой. Рот, который сегодня ночью целовал её губы. Руки, которые обнимали её тонкую талию и прижимали к себе в темноте. И глаза, которые смотрели на неё с той же самой нежностью. Притворной или настоящей, какая разница, с какой сейчас смотрели на меня через стол.
— Вер, — он отодвинул пустую тарелку и откинулся на спинку стула. — Ты какая-то задумчивая сегодня. Замоталась? Устала? Голова болит?
— Устала, — сказала я правду впервые за этот вечер и слово вышло горьким, как просроченное лекарство.
— Ложись тогда раньше и отдохни, — он встал, собирая грязную посуду со стола, аккуратно ставя тарелки одну на другую. — Я сам помою сегодня, не переживай.
— Спасибо, — ответила я, оставляя его на кухне.
Он поставил посуду в раковину и подошёл ко мне, положив тёплые ладони на плечи. Наклонился и мягко, почти невесомо поцеловал в макушку, как целуют ребёнка перед сном.
— Ты моя опора, знаешь? — сказал он прямо в мои волосы и голос его звучал так искренне, что на секунду я сама усомнилась в том, что знаю. — Без тебя я бы не справился. Ни с работой, ни с жизнью. Ты держишь всё на себе.
Я закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок. Опора, вот кем я стала для него. Пока он спит с моей бывшей клиенткой и врёт мне в лицо каждый день, целуя меня после её губ и называет ласковыми именами, которым обучился на стороне, я остаюсь его опорой.
— Иди, — сказала я, не открывая глаз, потому что боялась, что в них он увидит то, что не должен видеть раньше времени. — Я сейчас подойду.
Он ушёл на кухню, откуда через минуту донесся шум льющейся воды и звон посуды, задеваемой о край раковины. Я осталась сидеть за столом одна, глядя на его пустую тарелку с остатками супа, на крошки хлеба, рассыпанные по скатерти и смятую салфетку, которую он бросил, даже не задумавшись. Всё это были осколки нашей жизни, которые через несколько дней разлетятся вдребезги, когда я открою папку.
Он не заметил её сегодня. А она лежала в спальне, в моём ящике комода, под нижним бельём, в том самом месте, куда он никогда не заглядывает. Нижнее бельё это моя личная территория, как и многое другое в этом доме, ему не интересная. Ему интересна чужая территория, чужая постель, тело и чужая улыбка на рассвете.
Я встала и прошла на кухню. Он стоял ко мне спиной, склонившись над раковиной, и тёр губкой тарелку, даже не оборачиваясь на мои шаги.
— Максим, — сказала я, останавливаясь в дверях.
— М? — Он не обернулся, продолжая тереть тарелку, а вода шумела так громко, что он, возможно, меня не услышал.
— Кто эта клиентка?
Он замер всего на секунду, на одно короткое мгновение, потом продолжил тереть, но движения его стали чуть медленнее и осторожнее, будто губка вдруг стала скользкой и неуправляемой.
— Ты её не знаешь, — ответил он, не поворачивая головы.
— Назови имя.
— Зачем тебе? — он выпрямился, выключил воду и взял полотенце, начав тщательно вытирать руки. — Какая разница?
В комнате повисла тишина. Та самая, которая бывает перед бурей, когда воздух становится тяжёлым и каждый звук кажется неестественно громким.
— Интересно, — сказала я, облокачиваясь о дверной косяк и стараясь выглядеть расслабленной. — Просто интересно, какие женщины в наше время домогаются пластических хирургов. Может, я её знаю или она была моей клиенткой.
Он повернулся ко мне, наконец, и я увидела его лицо. Оно было спокойное, даже слегка удивлённое, как у человека, которому задали глупый вопрос о погоде.
— Вер, не начинай, — сказал он, бросая полотенце на плечо.
— Что именно мне не начинать?
— Ревность, — он усмехнулся той усмешкой, которая раньше казалась мне обаятельной, а теперь вызывала только тошноту. — Это так не похоже на тебя, ты же никогда не ревновала. Зачем начинать сейчас?
И он был прав. Это действительно не похоже на меня. Я не ревную, я просто собираю доказательства без лишних эмоций, потому что они всегда мешают здравому смыслу. Я нанимаю частных детективов, проверяю чеки, фиксирую геолокацию, распечатываю скриншоты и складываю их в серую папку. Но я не ревную. Ревность для слабых женщин, которые не умеют работать с фактами.
— Ты прав, — я улыбнулась той самой домашней улыбкой, которую он видел тысячу раз, улыбкой заботливой жены, которой не о чем беспокоиться. — Прости. Профессиональное, наверное. Я столько разводов через ревность видела, что сама начинаю подозревать всех подряд.
Он подошёл ко мне, обнял и прижал к себе, уткнувшись подбородком в мою макушку.
— Всё нормально, — сказал он, поглаживая меня по спине. — Я сам разберусь с этой клиенткой, не переживай. Лучше ложись спать, тебе завтра в суд, а у тебя глаза уже слипаются.
Я кивнула, обняла его в ответ, чувствуя под пальцами его широкую, сильную спину, знакомую до каждой родинки. Она была одновременно совершенно чужой, потому что эта спина прижималась к другой женщине, когда меня не было рядом.
Я ушла в спальню, легла на свою сторону и стала слушать звуки, доносившиеся с кухни: как он заканчивает мыть посуду, вытирает стол влажной тряпкой и выключает свет. Через десять минут он лёг рядом и я почувствовала, как прогнулся матрас под его весом.
— Вер, — тихо позвал он.
— М? — отозвалась я, не поворачиваясь.
— Ты не обиделась на меня? Из-за этой клиентки, ну, из-за разговора? Просто правда ничего нет, я бы тебе сказал, если бы было что-то серьёзное.
— Конечно, не обиделась, — ответила я, глядя в темноту и представляя его лицо, которое сейчас, наверное, изображало облегчение.
Он погладил меня по плечу, потом поцеловал в затылок, как делал каждую ночь перед сном.
— Я тебя люблю, — сказал он, зевнул и через минуту уже дышал ровно и глубоко.