Страница 74 из 80
Свиток времени вновь свернулся, мир качнулся, потемнел и растворился в блёклом, предрассветном сумраке. Ветер ударил ему в лицо, камень под коленями снова оказался шершавым и холодным, а в ушах, постепенно возвращаясь из невероятной дали, зазвучал привычный гул, тот самый, что поднимался из глубины плато. Он понял, что стоит на коленях на вершине недостроенной пирамиды, судорожно вцепившись пальцами в щербатый край блока, а по щекам его, не стесняясь, текут слёзы, которых он не заметил.
Хранитель стоял рядом, всё такой же прямой, неподвижный, но в его лице, повёрнутом к востоку, где небо уже начинало медленно разгораться бледной, розовато-золотистой полосой, было что-то, чего Мохов прежде не замечал: не торжество, не холодное превосходство, а нечто, что он при других обстоятельствах назвал бы тоской по давно утраченному дому.
— Теперь ты знаешь, — произнёс Хранитель. — Не всё. Но достаточно, чтобы понять, насколько ничтожно то, что вы называете знанием. Ты, учёный, привык измерять время тысячелетиями: пять тысяч лет письменности, сто тысяч лет вида, миллион лет рода. Для нас это мгновения между двумя ударами сердца. Ваши университеты, ваши библиотеки, ваши теории — шорох крыльев мотылька, который кружится вокруг пламени и воображает, что объясняет огонь.
Мохов, вытирая лицо тыльной стороной ладони, не нашёл, что ответить. Что-то в нём надломилось и в то же время, как ни странно, освободилось: он вдруг почувствовал, как отступил, потерял власть тот панический, липкий страх, что преследовал его все эти месяцы, — страх перед непознаваемым, перед чужой, всемогущей волей. Рядом с тем, что он увидел, и воля Хранителей, и сам Египет, и даже собственная его жизнь казались лишь краткими эпизодами одной бесконечной, величественной и безжалостной истории.
— Я думал, что хочу вернуться домой, — тихо проговорил он, не глядя на собеседника. — Что нужно лишь найти способ. Сейчас мне кажется… я даже не знаю, есть ли у меня этот дом. Есть ли хоть что-то, к чему можно вернуться, если всё, что я знал о прошлом, — ложь.
— Не ложь, — отозвался Хранитель. — Неполнота. Это разные вещи. Ваша наука правдива в тех пределах, в которых она смотрит. Ей лишь не хватает расстояния.
Нил поднялся, пошатнулся, ухватился рукой за козлы. В груди его, поверх усталости, потрясения и горечи, медленно, упрямо вставал тот самый вопрос, ради которого он решил потребовать ответа при первой же встрече, и теперь, когда эта встреча состоялась, он не мог отступить.
— В погребальной камере готовят нишу на двоих, — произнёс он, глядя Хранителю прямо в глаза. — Двойной набор утвари. Двойное ложе. Я не слепой. Вскрывая саркофаг в две тысячи двадцать шестом, я видел одного, а не двух. Кто должен упокоиться в этой камере? Это я? Ты уже говорил, что путь домой лежит через то, что будет погребено внутри. Я хочу знать, не является ли этот путь моим концом.
Хранитель долго не отвечал. На востоке, над самым краем пустыни, разгоралась заря, и первые лучи, пробежав по куполам далёких дюн, заставили вспыхнуть бронзовым светом полированные грани нижних ярусов пирамиды. Где-то внизу, у подножия, глухо ударил барабан, возвещая начало нового рабочего дня, и его гулкий, тяжёлый звук поплыл над плато, смешиваясь с гулом из недр.
— Ты спросил, — произнёс наконец Хранитель, и голос его, ровный и лишённый привычной насмешки, прозвучал как приговор, смягчённый только усталостью, — как смертный, который хочет знать, умрёт ли он. Но это не тот вопрос, который ты должен задавать. Ты видел, что делает время с теми, кто пытается считать его прямым. Круг не замыкается там, где ты его ищешь. Отвечу лишь одно: ты не первый, кто стоял на этом камне и смотрел на этот рассвет. И, возможно, не последний.
Он поднял посох и слегка коснулся им плеча Мохова. Мир снова качнулся, но на этот раз мягче, почти ласково.
— Тебя хватятся, — донёсся откуда-то издалека его голос. — Отдохни. Но помни: то, что гудит под этим плато, — не гробница, не машина и не божество. Это колыбель. И она всё ещё качается.
Последнее, что он увидел, прежде чем свет ударил в глаза, был узкий, зеленовато-золотой мазок на горизонте, медленно тающий в разгоравшемся небе, — и ему показалось, что в этот миг огромный камень под его ногами, всё ещё хранивший тепло минувшего дня, вздохнул — глубоко, неторопливо, как спящий, которому наконец приснилось, что его позвали по имени.
Он очнулся на жёстком тюфяке в тесном бараке, под монотонное, надрывное сопение Мериры и привычный, глухой голос надсмотрщика, обходившего ряды с деревянной колотушкой. Лучи рассвета уже пробивались сквозь щели в плетёной стене, золотыми полосами ложась на земляной пол. Рядом, на соседней циновке, сидел Кемау, молча протягивая ему плошку с водой, и в его тёмных, глубоко посаженных глазах, обращённых к Мохову, стояло такое спокойное, такое всезнающее выражение, что Нил впервые за много недель не смог бы сказать, чьими глазами тот на него смотрит — нубийца или кого-то другого.