Зодчие вечности

Глава 2. Ход

I

Расчистка хода заняла ещё почти три недели, и каждый метр этих недель дался команде тяжелее предыдущего.

Проблема заключалась не только в физической трудоёмкости работы — хотя и она была немалой: щебень и обвалившийся известняк приходилось выносить наверх вручную, ведёрко за ведёрком, потому что механизированная техника в узком проходе шириной чуть больше метра попросту не помещалась. Проблема заключалась в том, что чем глубже команда продвигалась, тем очевиднее становилось: строители этого хода явно не хотели, чтобы кто-то прошёл его легко.

На седьмом метре обнаружили первую ложную развилку — боковой отвод, уходивший вправо и через пять метров упиравшийся в глухую кладку, за которой, судя по повторному сканированию, не было ничего, кроме плотного массива известняка. Классический приём древних строителей, призванный запутать грабителей: настоящий ход шёл прямо, но был замаскирован под менее заметное продолжение основного коридора, тогда как ложное ответвление выглядело куда более многообещающе.

На двенадцатом метре нашли первую техническую хитрость иного рода — то, что Хишам эль-Саид, изучив конструкцию, назвал “падающим блоком”: массивная известняковая плита была установлена в потолочном пазу таким образом, что при определённом нажатии на определённый участок пола (судя по следам износа, туда, где грабитель непременно бы наступил, продвигаясь вперёд с факелом в руке) удерживающий механизм — деревянный клин, давно истлевший, но оставивший чёткий отпечаток в породе, — должен был выскользнуть, обрушив плиту и перекрыв проход. То, что механизм за четыре с лишним тысячи лет пришёл в негодность и плита давно осела сама по себе, частично перегородив ход естественным путём, оказалось единственной причиной, по которой команда вообще смогла его обнаружить, — расчищая завал, наткнулись на остатки клина и поняли природу ловушки только задним числом.

— Забавно, — заметил тогда Мохов, разглядывая отпечаток клина при свете налобного фонаря, — что величайшая мера предосторожности древних строителей — это просто время. Дай ему достаточно тысячелетий, и любая ловушка сработает сама, без грабителя.

На восемнадцатом метре ход внезапно расширился, и его стены впервые за всё продвижение оказались покрыты рельефными изображениями — не просто грубой обработкой камня для укрепления свода, а полноценными сюжетными сценами, вырезанными и когда-то, судя по остаткам пигмента в углублениях, раскрашенными.

Именно здесь Мохов провёл, вероятно, самые важные часы всей своей карьеры.

II

Он работал с этими рельефами три дня подряд, почти не выходя из хода, — фотографировал, зарисовывал, при слабом свете переносных ламп разбирал полустёртые иероглифические надписи, сверяясь с собственными записями и справочниками, привезёнными из России ещё в первый сезон.

Сюжеты на стенах были нетипичными для погребальных комплексов эпохи Древнего царства, к которой, судя по стилю резьбы и характеру письма, относился весь комплекс. Обычные для гробниц вельмож и жрецов сцены — земледелие, охота, ремёсла, подношения богам — здесь отсутствовали почти полностью. Вместо этого стены изображали процессию: длинную вереницу фигур, несущих на плечах массивные каменные блоки к некоему сооружению, изображённому схематически, но безошибочно узнаваемому по силуэту — четырёхгранная пирамида с плоской, ещё не завершённой вершиной.

Но были и странности, которые не давали Мохову покоя все три дня работы. Во-первых, над процессией строителей на нескольких панелях были изображены фигуры совершенно иного масштаба и иконографии — не боги в традиционном пантеоне (ни Ра с солнечным диском, ни Осирис с загробными атрибутами, ни Гор с головой сокола), а некие вытянутые, непропорционально высокие силуэты в странных одеяниях, лишённых привычных для египетского искусства символов власти — двойной короны, урея, ритуального посоха уас. Один из иероглифических блоков рядом с такой фигурой Мохов расшифровал не сразу, дважды перепроверяя себя по словарю: сочетание детерминатива “небо” с детерминативом “владыка” — но не “владыка Верхнего и Нижнего Египта”, как писали о фараонах, а нечто иное, дословно ближе к “владыка, пришедший со звёзд” или “владыка звёздных вод”. Мохов, человек прагматичный и не склонный к сенсационным интерпретациям, тогда списал это на поэтическую метафору, распространённую в текстах Древнего царства применительно к загробному пути фараона среди звёзд, — но заметка в его полевом дневнике всё же осталась, помеченная тремя вопросительными знаками, что для него было почти криком отчаяния.

Во-вторых, ни на одной из панелей не было изображено фигуры надсмотрщика с плетью — обязательного, казалось бы, элемента сцен принудительного труда, к которому давно привыкла массовая культура, но который на самом деле крайне редко встречается и в подлинных египетских изображениях. Здесь же его не было вовсе, — вместо этого несущие камень фигуры были изображены с непривычным для рабского труда достоинством в позах, скорее ритуальными, чем изнурёнными.

— Смотри сюда, — сказал он однажды вечером Кире, разложив на раскладном столике в лабораторной палатке распечатки прорисовок. — Видишь позы? Это не согбенные фигуры уставших людей. Руки подняты вот так, ладонями к блоку, — это поза подношения, а не поза труда.

— Может, художественная условность, — предположила Кира, разглядывая снимки с тем же профессиональным прищуром, с каким она сама разбирала стилистику крито-микенской керамики. — Идеализация процесса в загробном контексте.

— Может быть, — согласился он, хотя по его тону было понятно, что сам в это не очень верит. — Но тогда почему они несут камни к вратам, которые не выглядят как вход в гробницу?

Он указал на последнюю, самую детально проработанную панель в конце коридора, где процессия достигала своей цели. Вместо ожидаемого изображения фараона, восседающего на троне и принимающего подношения, панель показывала само сооружение — пирамиду — с зияющим, будто распахнутым отверстием на вершине, из которого исходили лучи, вырезанные глубокими прямыми линиями, расходящимися во все стороны наподобие солнечных, но с одним отличием: между лучами были вписаны крошечные звёзды, что в классической иконографии Древнего царства почти никогда не сочеталось с солярной символикой в таком буквальном виде.

III