Зодчие вечности

Глава 6. Всевидящий

I

В последующие дни, та единственная мысль, что засела в нём тогда, у поворота дороги, не отпускала его ни на минуту, вплетаясь в самую ткань его нынешнего, изнурительного существования, будто отравленная заноза, которую невозможно ни вытащить, ни забыть.

Ночами, лёжа на жёсткой циновке в духоте барака, прислушиваясь к дыханию десятков спящих вокруг него людей, он снова и снова прокручивал в памяти всё, что успел узнать за минувшие недели: рассказ Кемау о древних, задолго до фараонов возведённых постройках; мимолётное, но безошибочно узнанное лицо Хранителя Меры у дворцовых ворот; собственное, ещё не до конца осмысленное наблюдение за тем, как электрохимическое чудо на дворе за оградой опровергало едва ли не всё, чему его учили университетские профессора. Все эти разрозненные, на первый взгляд не связанные между собой факты понемногу складывались в его сознании в единую, хотя всё ещё смутную картину: если существо, предупреждавшее его в ту роковую ночь у костра, и Хранитель Меры действительно были если не одним и тем же лицом, то представителями одного и того же, стоящего вне обычных законов этого мира порядка, — значит, дворец, где, по всей видимости, обитал или, по крайней мере, бывал этот загадочный распорядитель тайных технологий, оставался единственным известным Мохову местом, где можно было надеяться получить ответы, способные объяснить не только природу увиденных им чудес, но, возможно, и путь домой.

Решение созрело в нём не сразу — несколько дней он вынашивал его молча, взвешивая все обстоятельства с той же дотошной методичностью, с какой прежде рассчитывал маршруты полевых экспедиций, зная, что цена одной непродуманной ошибки здесь измеряется не выговором от начальства, а собственной жизнью.

Присматривался к распорядку охраны рабочего посёлка на протяжении почти недели, стараясь делать это как можно незаметнее, — благо однообразная, монотонная работа, перебрасывавшая его партию с участка на участок, давала для этого достаточно возможностей. К исходу этой недели он успел выяснить несколько важных вещей: во-первых, охрана бараков в ночное время была куда более формальной, чем ему казалось поначалу, — немногочисленные стражники, обходившие периметр, делали это скорее по обязанности, привычно, без особого рвения, полагаясь на общее убеждение, что бежать пленникам из сердца пустыни, за десятки километров от ближайшего оазиса, попросту некуда; во-вторых, между рабочим посёлком и дворцовым комплексом не существовало сплошной стены или иного непрерывного заграждения — лишь отдельные, разбросанные по периметру сторожевые посты, расставленные скорее для контроля основных дорог, чем для перекрытия всей местности; и в-третьих, ночи здесь, особенно в безлунные периоды, оказывались настолько темны, что человек, знающий, куда идти, и готовый двигаться медленно, пригибаясь и избегая освещённых факелами участков, вполне мог рассчитывать пройти незамеченным значительное расстояние.

Ночь, которую он в итоге выбрал для своей попытки, выдалась именно такой — безлунной, с плотным, почти осязаемым мраком, разбавленным только далёкими, неправдоподобно яркими в отсутствие всякого искусственного освещения звёздами. Дождавшись, пока дыхание соседей по циновкам не выровняется в глубокий, ровный сон изнурённых дневным трудом людей, Мохов бесшумно поднялся, стараясь ступать по мягкой соломе подстилки так, чтобы ни одна половица — вернее, ни один комок утрамбованной земли — не скрипнул под его весом, и выскользнул наружу через щель в плетёной циновке, закрывавшей задний, редко используемый выход барака.

II

Путь до внешнего периметра посёлка занял у него больше времени, чем он рассчитывал, — не столько из-за расстояния, сколько из-за необходимости постоянно останавливаться, вслушиваясь в темноту, выжидая, пока пройдёт очередной ночной обход, и меняя направление всякий раз, когда впереди мелькал отсвет факела или доносился звук чужих шагов.

Он старался держаться в тени построек, избегая открытых пространств, и там, где это было возможно, продвигался вдоль канала, чьё журчание надёжно маскировало звук его собственных шагов, а невысокая насыпь вдоль берега давала хоть какое-то, пусть и иллюзорное, укрытие от случайных взглядов. Дважды ему пришлось замирать на долгие, показавшиеся бесконечными минуты, вжавшись в тень штабеля необожжённого кирпича, пока мимо, покачивая факелом, проходил ночной дозор, — и оба раза сердце колотилось у него в груди с такой силой, что казалось, будто этот стук слышен на весь спящий посёлок.

К тому моменту, когда впереди наконец обозначились контуры дворцовой стены — тёмная, чуть более плотная, чем окружающий мрак, масса, увенчанная редкими сторожевыми огнями, — Мохов успел преодолеть, по самым скромным прикидкам, не меньше двух третей всего пути, и в нём начала разгораться та опасная, притупляющая осторожность надежда, что нередко подводит людей в последний, самый ответственный момент любого рискованного предприятия.

Но чем ближе он подходил к стене, тем яснее становилось, что задача, казавшаяся ему поначалу трудной, но осуществимой, на деле окажется куда сложнее, чем он предполагал.

III

Дворцовый комплекс, в отличие от рабочего посёлка, охранялся не формально, а всерьёз. Вдоль всего периметра внешней стены, на равном расстоянии друг от друга, горели факелы, установленные достаточно часто, чтобы полностью исключить возможность незамеченного приближения по открытому пространству; между факелами, неспешно, но неукоснительно, двигались пары стражников — уже не нубийские наёмники с копьями, охранявшие обычные караваны и работные дворы, а воины иного облика, облачённые в короткие кожаные панцири, усиленные нашитыми бронзовыми пластинами, с длинными копьями и большими, в человеческий рост, щитами, обтянутыми плотной, судя по всему, многослойной кожей, — люди, чья выправка и слаженность движений не оставляли сомнений в том, что перед ним не наёмная охрана, а элитное подразделение, набранное и обученное специально для защиты особы фараона и его ближайшего окружения.