Страница 24 из 80
Он вспомнил — с той лихорадочной ясностью, с какой в критические моменты вспоминается прочитанное когда-то мельком, — статью из научного журнала, которую листал ещё студентом, о так называемой электроэрозионной обработке материалов: методе, при котором между электродом и заготовкой создаётся серия электрических разрядов, разрушающих материал куда быстрее и точнее, чем простое механическое трение, особенно при работе с твёрдыми, хрупкими породами вроде гранита или базальта. Метод, разработанный, если он ничего не путал, только в двадцатом веке, требовавший точных генераторов напряжения и тонко откалиброванного оборудования, — метод, который здесь, посреди пыльного двора четырёхтысячелетней давности, воспроизводился с помощью бронзовых сосудов-батарей, медных проводов и посоха человека, чьё лицо оставалось непроницаемым, как высеченная из гранита маска.
Он не мог знать наверняка — стоя у соседних козел, скованный необходимостью изображать собственную занятость и не привлекать к себе ненужного внимания, — был ли эффект, который он наблюдал, действительно электрохимическим по своей природе или же подчинялся каким-то совершенно иным, недоступным его пониманию законам; но одно становилось ему ясно с каждой минутой наблюдения всё отчётливее: то, что происходило на этом дворе, не имело ничего общего ни с одной из существующих научных реконструкций процесса обработки камня в Древнем Египте, ни с медленным, многодневным истиранием медными пилами и абразивным песком, ни тем более с фантастическими, отвергаемыми серьёзной наукой версиями о звуковой левитации или мистическом “размягчении” камня растительными кислотами, которыми пестрели любительские сайты и псевдонаучные телепередачи. Это было нечто третье, промежуточное — технология, использующая принципы, которые его собственная эпоха открыла заново лишь спустя тысячелетия, но применяемая здесь не индустриальным способом, а ритуализированным, тщательно охраняемым от посторонних глаз узким кругом посвящённых, — технология, чьё истинное происхождение, теперь он почти не сомневался в этом, следовало искать не в постепенном техническом прогрессе местных мастеров, а в чём-то ином, куда менее объяснимом.
За неполный час, что медная полоса, направляемая уверенными, но, как теперь становилось ясно, лишь корректирующими прикосновениями рабочих, прошла путь сквозь толщу известнякового блока, Мохов успел увидеть то, что заставило его — археолога, привыкшего мерить точность обработки древних артефактов долями миллиметра и радоваться любой находке, где отклонение от идеальной плоскости не превышало пары градусов, — испытать нечто похожее на благоговейный, почти религиозный трепет: распил, оставшийся на месте прохода полосы, был безукоризненно, невозможно ровным, без малейших сколов, без единой неровности, какая неизбежно осталась бы при чисто механическом истирании камня вручную, — плоскость, отполированная до блеска, будто её обработали не примитивным медным инструментом, а высокоточным современным станком.
VI
Нил, стоя у своих козел с теслом, к которому он так и не притронулся за весь этот час, поймал себя на мысли, что впервые за всю свою десятилетнюю карьеру он не просто наблюдает нечто новое, а становится свидетелем того, что полностью, безоговорочно опровергает едва ли не всё, чему его учили в университете, всё, что он сам писал в собственных статьях и черновиках диссертации о технологиях каменной обработки Древнего царства.
Он вспомнил бесчисленные дискуссии, которые велись в академических кругах десятилетиями: о медных пилах, требовавших, по самым оптимистичным подсчётам, несколько недель кропотливого труда на один-единственный распил гранитного блока; о так называемых “трубчатых свёрлах” с абразивом, чьи следы на некоторых сохранившихся артефактах вызывали ожесточённые споры о реальной скорости и методе их работы; о деревянных клиньях, набухавших от воды и раскалывавших камень по естественным трещинам, — обо всём том корпусе более или менее правдоподобных, но неизменно медленных, трудоёмких объяснений, которые наука предлагала взамен маргинальных, отвергаемых ею теорий о вибрационных резонаторах, акустической левитации и прочих технологиях, слишком похожих на нечто, позаимствованное из фантастических романов, чтобы серьёзный учёный мог отнестись к ним всерьёз.
Здесь, на этом дворе, реальность, судя по всему, оказывалась где-то посередине — куда более прозаичной, чем какая-либо мистика, и одновременно куда более продвинутой технически, чем любая из принятых академических версий: не магия, не левитация, а нечто вроде прикладной, тщательно скрываемой электрохимии, воплощённой в примитивных на первый взгляд, но на деле изощрённых устройствах, чьё истинное происхождение оставалось для него пока совершенной загадкой.
“Значит, вот как, — думал он, медленно, машинально проводя пальцем по гладкому, почти зеркальному срезу готового блока, который двое работников, кряхтя, снимали с козел и укладывали на деревянные полозья для дальнейшей транспортировки. — Вот почему блоки внутренних камер и облицовки подогнаны с точностью, недостижимой якобы примитивным бронзовыми инструментами. Не потому, что здесь работали инопланетные лазеры, как любят писать в жёлтой прессе, и не потому, что древние египтяне владели утраченным ныне тайным знанием сами по себе, — а потому, что кто-то, кого сами египтяне числят среди богов или их посланников, дал им в руки инструмент, принцип действия которого они, вероятно, и сами толком не понимают, лишь воспроизводя заученный, передаваемый ритуал его использования”.
VII
Ответ на вопрос, почему далеко не все блоки, из которых складывалась гигантская пирамида, обрабатывались подобным образом, Мохов получил ближе к вечеру того же дня, когда партию, отработавшую положенную смену на дворе, вывели обратно за ограду и присоединили к общей колонне, тащившей уже готовые, обработанные блоки к дороге, ведущей вниз, к пристани.
Пока они шли, он украдкой, стараясь не привлекать внимания конвоиров, разглядывал устройство самой транспортной цепочки — и постепенно в его сознании начала складываться картина, которая, при всей своей фантастичности, обладала той же внутренней, практической логикой, что и всё увиденное им прежде на этой стройке.