Страница 59 из 96
Глава 20
Круги на воде
Сознание возвращалось так же, как оркестр начинает настраивать свои инструменты перед концертом: сначала слышится робкий посвист флейты, потом просыпается скрипочка -одна, вторая, третья, — и вот уже в вязкой тишине проступает осторожный басовый ритм, и сразу несколько инструментов пытаются сыграть пару пробных тактов. Где-то внутри, за закрытыми веками и тяжелой пеленой, забрезжило ощущение присутствия в этой реальности, и одновременно проснулась память, пытающаяся восстановить хронику событий за последние несколько часов до глубокого вязкого обморока.
Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, как все четыре земных измерения вокруг неё медленно собираются по частям, словно ноты, разбросанные по отдельным, перемешанным между собой страницам партитуры, находят друг друга и становятся мелодией. Сначала пришло чувство лёгкости, понимание, что рёбра более не сдавливают стальные обручи и захотелось вдохнуть полной грудью прохладный, чуть горьковатый воздух открытого моря. Потом вернулось ощущение тела: тяжелого, чужого, не до конца послушного. И лишь после этого, словно последний аккорд, поднялось из глубины тихое, тревожное осознание собственной уязвимости и беспомощности.
Василиса лежала на широкой, удивительно мягкой кровати, укрытая лёгким одеялом, а рядом, совсем близко, в полутёмной стене был приоткрыт иллюминатор. Через него в каюту тянуло влажной свежестью моря и доносились знакомые корабельные голоса: резкие команды боцмана, короткий стук башмаков по палубе, глухая, ровная работа парового двигателя в глубине судна, металлическое позвякивание корабельной рынды — тот особенный, живой шум, из которого и складывается морская жизнь.
Вася медленно приподнялась на локте и огляделась, не сразу поверив увиденному. Каюта была не просто удобной — она выглядела роскошной, как покои в хорошем городском отеле, только теснее и вместе с тем изысканнее, будто каждый дюйм здесь был продуман с особым вниманием к комфорту и вкусу. Стены были обшиты полированным деревом тёплого, густого оттенка — то ли тика, то ли ореха, — и от этого всё пространство казалось благородным, тёмным, сдержанно-нарядным. На гладких панелях мягко мерцал свет от небольшой лампы, закреплённой в латунном держателе; её стекло было матовым, и она рассеивала свет не резко, а бархатисто, почти по-домашнему.
У изголовья кровати стояла узкая тумба с выгнутыми ножками и резной кромкой, а напротив — небольшой письменный столик с откинутой крышкой и аккуратным набором ящичков. На столе, помимо чернильницы и сложенной салфетки, лежал тяжёлый бронзовый колокольчик, рядом — фарфоровый графин с водой и стакан в серебряном держателе. У стены помещалось удобное кресло с высокой спинкой, обитое тёмной тканью с едва заметным узором, и маленький диванчик, на котором можно было бы сидеть часами, глядя в море. Всё здесь дышало достатком и порядком: не было ни одного лишнего предмета, но каждый предмет словно хотел подчеркнуть, что корабль может быть не только местом дороги, но и вполне уютным домом.
Василиса перевела взгляд выше и увидела узкую зеркальную вставку в деревянной раме, по бокам которой висели небольшие светильники с латунными плафонами. Над кроватью — аккуратная полка с несколькими книгами в твердых переплётах, а рядом, в тонкой рамке, гравюра с морским пейзажем, почти выцветшая от времени, но всё ещё изящная. Под ногами лежал плотный коврик, приглушавший шаги и придававший каюте ещё больше уюта. Даже шторы на иллюминаторе были не простыми: тяжёлые, из добротной ткани, они могли успешно скрыть помещение от света, сквозняка и постороннего взгляда.
Удивил комфорт, о котором мог мечтать лишь очень состоятельный путешественник, и эти удобства никак не хотели стыковаться с аскетичным предназначением плавучего госпиталя, где, по сути своей, все ресурсы должны быть направлены исключительно на помощь раненым. А тут — отдельное роскошное помещение, умывальник с медным краном, встроенный в нишу шкафчик для белья, аккуратный складной стул, даже небольшой поднос для еды с керамической посудой — всё это говорило о том, что каюта принадлежала кому-то особо зажиточному и знатному, привыкшему путешествовать с удобствами, какие только можно позволить себе в первой четверти ХХ века да ещё и во время боевых действий.
Из-за иллюминатора снова донёсся отдалённый звон, будто кто-то откинул металлическую крышку, и Василиса, окончательно ещё не пришедшая в себя, села в постели. В груди смешались тревога и удивление, а в голове бился один-единственный вопрос: зачем поместили её сюда, в эту шикарную пафосную каюту, больше похожую на кабинет, спальню и салон в одном флаконе.
Руки Василисы скользнули качественной ночной рубашке из хорошо выделанного хлопка. Ткань была плотной, добротной и приятной на ощупь, её хотелось гладить, она нежно и ненавязчиво облегало тело. Ощупывая мягкие складки материала, Василиса удвоила количество вопросов, пытаясь сообразить, когда её переодели и куда делась её лётная форма? Что с капитаном Стаховским? А гидроплан… Ах да, от гидроплана мало что осталось, но где вообще всё остальное?
Попытка встать и прояснить ситуацию обернулась неудачей: как только Стрешнева спустила ноги с высокой постели на коврик и сделала привычно резкое движение, дабы подняться, окружающий мир резко качнулся. Пространство каюты закружилось в безумном вальсе, к горлу подкатила густая, липкая тошнота, а в висках застучало тяжелыми молотками. Она бессильно рухнула обратно на подушки, зажмурившись от острой боли в висках.
Это состояние было ей слишком хорошо знакомо. Такое же ватное бессилие и звон в ушах она ощущала, когда взрывная волна после близкого прилёта под Волновахой буквально вколотила её в землю, оставив после себя пустоту, гул, привкус крови во рту и дикие приступы головной боли и головокружения. Стрешнева стиснула зубы, борясь с приступом дурноты. «Значит, на старые дрожжи», — раздраженно промелькнуло в голове. Старая контузия напомнила о себе в самый неподходящий момент.
Видимо, ее возня и последовавший затем невольный глухой стон не остались незамеченными. Тяжелая дверь каюты бесшумно отворилась. На пороге появилась молодая девушка, на вид чуть младше самой Василисы. Строгий облик — темное платье, прикрытое идеально белым фартуком с красным крестом, и аккуратно повязанный плат — не оставлял сомнений в ее призвании. Сестра милосердия замерла на мгновение, внимательно всматриваясь в бледное лицо пациентки, а затем поспешила к кровати, бесшумно ступая по ковру.