Страница 40 из 96
Глава 14
Драка
Сначала послышался стук колёс по сухой дороге, потом ржание взмыленных лошадей, следом хохот — громкий, пьяный, провоцирующий. Несколько пролёток одна за другой съехали к поляне и остановились так резко, что одна едва не въехала оглоблей в кустарник.
Тишина даже не дрогнула — будто сама поляна затаила дыхание, не желая признавать тех, кто ворвался в неё с хохотом и матерками. Потом кто-то громко выругался, спрыгнув с подножки, и это грубое слово, как камень, швырнули в сумерки; оно ударилось о деревья и вернулось глухим эхом.
Из повозок посыпались люди — унтера, матросы с линкора «Императрица Мария», порядком выпившие, краснолицые, развязные, с той опасной удалью, которая возникает не от силы, а от избытка водки и уверенности, что сегодня всё сойдёт с рук. Лица лоснились тем тяжёлым хмелем, после чего человеку становится тесно в собственной шкуре, и он непременно хочет расширить мир кулаками.
Костёр, запах мяса и занятая поляна, очевидно, пришлись им по душе.
— Это что ещё за собрание? — крикнул один, спрыгивая первым.
— Гляди-ка, устроились! — подхватил другой.
— А ну, посторонись! Наше место, — гаркнул третий, высокий, с косо сидящей бескозыркой и мутными, наглыми глазами.
Люди «Краба» зашевелились. Кто-то сразу встал. Кто-то, ещё не веря, что дело может обернуться дурно, только усмехнулся.
— С каких пор оно ваше? — спросил один из матросов Мирского.
— С тех самых, как мы сюда приехали, — ответил тот, кто говорил первым, и уже по голосу было ясно: он ищет не правду, а повод.
Разговоры у огня оборвались. Несколько человек из команды «Краба» поднялись, не сразу, лениво, как поднимаются люди, которых задели даже не словом, а тоном.
— Ваше? — переспросил боцман Сольный. — Может, вам ещё и балка вся по наследству досталась?
Среди приехавших загоготали, но смех был уже сквозь зубы.
— Сказано — наше. Собирайте своё барахло и проваливайте.
— А то что?
Это «а то что?» всегда звучит как щелчок взведённого курка. После него уже не договариваются.
Слово зацепилось за слово, плечо — за плечо. Один задел плечом сидящего. Другой выругался. Третий ударил по руке, тянувшейся к шампуру. Кто-то толкнул одного из крабовцев в грудь, тот ответил без размаха, но метко — в скулу. И поляна мгновенно вспыхнула не хуже костра. В следующую секунду уже не было никакого разговора — только короткий яростный рёв, сдавленный треск одежды и глухие звуки первых ударов.
Мирский вскочил на ноги, поняв, что дело принимает весьма скверный оборот.
— Прекратить! — крикнул он, бросаясь в середину свалки.
— Да мы бы ни за что, ваше… — начал было кто-то из своих и осёкся, встретившись с глазами Мирского.
Он даже головы не повернул.
— Молчать! — тихо приказал он. — Ни слова!
Кителя на нём не было. Ни погон, ни знаков различия — только простая холщовая рубаха в пятнах жира, пропахшая дымом. В сумраке, среди крика и суматохи, никто из чужих и не подумал увидеть в нём офицера. Напротив, какой-то матрос с «Марии» оттолкнул его так, что Дэн не удержался на ногах, а другой, пьяно скалясь, шагнул ближе, чтобы добить лежачего.
Всё смешалось: брань, топот, сиплое дыхание, короткие глухие удары. Люди сцеплялись попарно и валились в траву, перекатывались, вставали, снова бросались друг на друга. Кто-то хохотал, получая наслаждение от драки, кто-то рычал, как зверь. Унтера с «Марии» были пьяны, неуклюжи, но оттого только яростнее; матросы «Краба» дрались молча, зло, защищая не столько место у костра, сколько своё право не уступить нахрапу.
Пламя костра вздрагивало, будто само боялось того, что творилось вокруг, то распластывалось по мокрой траве, то вдруг взмывало к небу рваным, злым языком. В его неверном свете лица дерущихся выглядели масками из грязи, пота и крови. У одного уже рассечена была бровь, у другого болтался сорванный ворот, третий, схватив противника за плечо, повалил его наземь и тут же получил в челюсть так, что щёлкнули зубы.
Драка, начавшись без всякой причины, чисто на кураже, давно переросла в схватку за место под солнцем. Она стала чем-то иным — последним, отчаянным выражением накопленной злобы, унижения, усталости, беспросветной тесноты жизни, в которой каждый день приходилось выбирать: уступить или ударить первым. И потому никто не хотел отступать. Отступить значило признать чужую силу, чужую правду, чужое право распоряжаться тобой, как мешком с трюмным тряпьём.
Мирский сделал вторую попытку остановить эту свалку, рванулся между дерущимися, пытаясь разнять, оттолкнуть, развести в стороны самых горячих. Он действовал быстро, резко, не теряя головы, но именно это и обернулось против него.
— А ты кто такой? Чего лезешь, хлюпик? Тебя кто спрашивал? — заорали ему над ухом.
Потом толкнули в плечо, попытались ухватить за грудки. Какой-то, пьяный до стеклянного блеска в глазах, потянулся открытой пятернёй к лицу, словно хотел не просто ударить, а унизить — показательно, при всех.
Дэн сбросил с себя чужие руки, вцепившиеся в рубаху, отпрыгнул на свободное место, залихватски свистнул, привлекая внимание.
— Стой! — крикнул он, и голос его, резкий, собранный, вдруг перебил царящий на поляне гвалт.
Не сразу, но вокруг стали оборачиваться. Кто-то ещё ругался, кто-то тяжело отдувался, вытирая кровь с губы. Поляна дрожала от остаточного напряжения, как палуба после близкого разрыва волны.
Мирский шагнул вперёд.
— К чему эта свалка? Хотите место — решим честно. Один на один. Кто победит, тот здесь и остаётся. Проигравшие уходят.
На секунду повисла тишина. Потом со стороны «Марии» поднялся одобрительный гул. Такое предложение было им по вкусу: просто, грубо, зрелищно. Один бой вместо общей потасовки — да ещё с почти заранее ясным исходом.
— А ты, что ли, драться будешь? — насмешливо спросил унтер в косо сидящей бескозырке.
— Я.
Среди своих сразу поднялся ропот. Они знали, что по флотскому уставу драка нижних чинов с офицером — дело немыслимое. Для матроса это — беспощадный трибунал и расстрел… Но мичман приказал молчать, стало быть, сам он своими золотыми погонами щеголять не собирается… Однако всё равно непорядок! А если его покалечат? Что скажут им? В чём обвинят?
Команда «Краба» была в замешательстве, а противники уже выбирали бойца.