Глазами жертвы

Когда тот мастер ушёл, Петер возмущённо набросился на Ахима. И, к несчастью, сделал это раньше, чем я успел вправить мозги своему сыну-идиоту.

И что же делает этот болван? Объясняет другу, что всё это чушь и он никогда всерьёз не стал бы подделывать наше вино? Нет. Он чувствует себя оскорблённым и заявляет Петеру, чтобы тот не лез не в своё дело и что он будет поступать так, как считает нужным.

— Уф, — выдохнул Макс и взял рюмку.

Старик последовал его примеру. Мирабелевый шнапс начинал Максу по-настоящему нравиться.

— Это было не слишком умно.

— Не слишком умно? Это была катастрофа. Когда Петер в ярости ушёл, а Ахим всё мне рассказал, я впервые в жизни едва не врезал собственному сыну.

Случилось то, что и должно было случиться. Петер рассказал отцу, что услышал, и вскоре старик Каутенбергер явился ко мне. Думаю, мне удалось убедить его, что мы никогда не стали бы заниматься подобным и что мой сын — круглый идиот, раз сразу не высказал всё в лицо этому проходимцу-мастеру.

Я поклялся честью винодела, что ему не о чем беспокоиться, и в обмен взял с него обещание никому об этом не рассказывать. Думаю, отец Петера слово сдержал, но сам Петер…

С этого момента он стал вести себя довольно странно. Постоянно твердил, что будет опорочена репутация всего региона, и всё в таком духе. Изображал из себя поборника нравственности, пока однажды я не сказал ему, что репутация региона пострадает лишь в том случае, если он продолжит мусолить эту тему и рассказывать о ней другим.

После этого у нас он больше не появлялся. Думаю, к Инго Гёрлицу и остальным приятелям моего сына тоже перестал ходить, потому что они также велели ему наконец успокоиться.

Ну а вскоре он исчез.

— До настоящего времени, — заметил Макс и сам услышал, что слова уже слетают с языка не так чётко, как следовало бы.

Брандштетт отмахнулся.

— Только не начинайте снова рассказывать, будто Петер вернулся. Это полнейшая чушь.

— Но даже ваш сын считает, что видел его.

— Я же только что объяснил, каким светочем разума порой бывает мой сын. Забудьте.

Брандштетт опять взял бутылку.

— Итак, молодой человек, теперь вы знаете всю историю — по крайней мере ту её часть, которая касается нас. Больше добавить нечего. Сейчас мы выпьем последнюю рюмку, после чего вы покинете мою землю и больше сюда не вернётесь. Таков был уговор.

Макс поднял указательный палец и покачал головой.

— Нет-нет-нет. Никакого уговора не было. Вы сами так постановили.

— Это одно и то же. Главное, чтобы отныне вы оставили нас в покое.

Макс наблюдал, как старик снова наполняет рюмки до краёв. Шнапс и правда был вкусным, и ещё одна, последняя рюмочка повредить не могла.

Через две минуты Макс попрощался с Брандштеттом и покинул двор уже не совсем твёрдой походкой.

Ахим Брандштетт куда-то исчез, но Макс не стал специально его искать. Прогулка на свежем воздухе и дождь наверняка пойдут ему на пользу и немного прояснят голову.

— В сущности, господин Брандштетт, — негромко произнёс Макс, завернув за ближайший угол, — вы только что предоставили мне мотив.

И тут он остановился как громом поражённый.

Менее чем в двадцати метрах от него на узком тротуаре стоял мужчина и пристально смотрел на Макса.

Макс не сомневался: перед ним был Петер Каутенбергер.