Страница 40 из 63
Глава 21
Ульяна.Сижу я значит в кресле, делаю глоток шампанского и пытаюсь убедить себя, что всё, что произошло в туалете, — это просто сон. Ну, или галлюцинация от перепада давления. Но щёки всё ещё горят, губы припухшие, а в ладонях до сих пор хранится воспоминание о том, как я тянула вниз его брюки. Ужас. Или восторг? Пока не решила.
Через десять минут в проходе появляется Димыч. Выглядит он так, будто его пропустили через центрифугу: волосы стоят дыбом, рубашка наполовину расстёгнута, на лице огромная надпись «страдание». Он бросает на меня короткий взгляд и аккуратно плюхается на своё место слева от меня. Справа, у окна, сидит Стас. Он уже весь извёлся, пока мы отсутствовали. Его глаза сузились в щёлочки, и он смотрит на Диму.
Стас цедит сквозь зубы, не повышая голоса, но от этого ещё страшнее:
— Ну что, Димыч, решил показать Ульяне своего дружка в туалете? Состоялась презентация? Или так и не смог его достать — места мало?
Дима дёргается, откидывается на спинку кресла и старается смотреть вперёд, но у него плохо получается:
— Стас, не начинай. Мы просто разговаривали.
— Разговаривали? — Стас усмехается. — А чего это вы оба такие красные вышли? Ты, Ульяна, вообще вылупилась из туалета как после бойни с цыганами. Причёска — гнездо для аиста, рубашка застёгнута неправильно, на щеке след от помады…
Я поднимаю глаза к потолку и мысленно считаю до пяти. Потом спокойно говорю:
— Стасик, дорогой, во-первых, это помада Димы, он неудачно поцеловал меня в щёку, когда мы падали. А во-вторых, если ты такой наблюдательный, может, пересядешь в хвост и будешь комментировать турбулентность для экстренных служб?
Дима не выдерживает и огрызается на Стаса:
— Слушай, ты, ревнивец доморощенный! Хочешь — заплачь. Я, между прочим, научился врываться к ней, когда она одна, глядя на тебя! Это ты у нас специалист по неожиданным появлениям в её личном пространстве. Теперь не нравится, когда кто-то использует ту же тактику?
Стас вскидывает брови:
— Я?! Я никогда не врывался к ней в туалет!
Дима кривится:
— Зато в душ ворвался, как торпеда без тормозов.
Стас смотрит на меня, потом на Диму, и его лицо превращается в гремучую смесь обиды и ярости:
— Так вы что, там целовались?! А ну признавайся, Ульяна! Он тебе нравится больше, да? Поэтому ты с ним попёрлась в туалет? А я сидел тут, как дурак, и ждал, когда ты вернёшься, чтобы подарить тебе этот браслет!
Он вытаскивает из кармана золотой браслет с маленьким кулоном в виде ангелочка. Я на секунду теряю дар речи. Дима тут же встревает:
— Браслет? А я тебе хотел подарить серьги! Они в багажном отделении, не мог достать раньше.
Я перевожу взгляд с одного на другого и понимаю, что это какой-то цирк. И давясь шампанским, вмешиваюсь:
— Так. Всё. Стоп. Утухли оба. Вы себя видите со стороны? Я сижу посреди вас, как приз в лотерее, а вы пытаетесь перетянуть меня каждый на свою сторону. Я вам что — уценённый ковёр на блошином рынке?
Стас и Дима замирают. Смотрю на них и продолжаю, чувствуя, как внутри закипает смех:
— А ну-ка каждый смотрит в свою сторону и молчит. Никаких браслетов, серёжек и тем более рассказов о том, кто куда врывался. Вы оба нравитесь мне, но до тех пор, пока вы не научитесь разговаривать друг с другом без этих петушиных боёв, я останусь холостой.
Стас и Димыч открывают рот одновременно:
— Уля, но я…
— Никаких «но», вы сейчас как дети, у которых отобрали погремушку. Если хоть один из вас скажет мне ещё хоть слово про любовь в ближайшие полчаса, я попрошу стюардессу пересадить меня в другое место к какому-нибудь страшному олигарху. Понятно?
Стас вздыхает и откидывается на спинку кресла. Дима смотрит на меня, потом на брата и бурчит:
— Понятно. Я утух.
Стас кивает:
— Угу. Я тоже.
Я салютую им бокалом и говорю:
— Отлично. А теперь, если вы не против, я хочу узнать, кто из вас сможет молчать дольше пяти минут. Идёт?
Они оба замолкают. Тишина длится ровно семь секунд. Потом Стас, не глядя на Диму, спрашивает:
— А турбулентность правда была сильной? Я не почувствовал.
Я вздыхаю и откидываюсь на спинку, делая большой глоток шампанского.
«Бляха-муху, дай мне сил пережить этот рейс. И, пожалуйста, пусть шейх окажется красивым и холостым, — я смотрю на Стасика и на Димыча. — потому что эти двое — моя личная турбулентность, которая кажись никогда не закончится».
Мы входим во дворец шейха, и у меня начинают чесаться ладони. Нет, не от аллергии — от жадности. Потому что вокруг столько всего блестящего, красивого и плохо лежащего, что моя душа завопела: «Ульяна, это же целый новый “Икеа”, только лучше!»
Но рядом охрана. Трое дюжих ребят в черных костюмах. Они идут как по команде, шаг в шаг. И смотрят сквозь нас, будто мы прозрачные. Я чувствую себя как в музее, где нельзя даже дышать. Но я же девушка. Я могу хоть немного помечтать. Например, о том, чтобы незаметно уронить в сумку вот этот золотой подсвечник. Или вот эту маленькую вазу. Жалко, что Дима и Стас буквально приклеились к моим локтям и не дают мне сделать ни одного лишнего движения.
Я шепчу им двоим:
— Заметьте, я даже ничего не трогаю. Я просто смотрю.
Стас наклоняется ко мне и шипит прямо в ухо:
— Ты смотришь так, что у меня мурашки по коже.
— Ульяна, — шепчет мне Димыч и крепко сжимает мою руку. — если ты сейчас дотронешься хотя бы до одного предмета, который здесь не принадлежит тебе, я лично попрошу шейха сдать тебя в принудительный гарем. Там хоть замок на дверях есть.
— Гарем? — я делаю вид, что задумалась. — Прекрасно, главное жить в такой роскоши.
Дима даже не улыбается. Охрана уже насторожилась. Я же продолжаю идти, впитывая атмосферу: запах цветов, настенная мозаика из бирюзы… И тут мой взгляд падает на фонтан.
Фонтан! Золотой! Просто огромная чаша из чистого золота, из которой бьют струи воды. Сверкает так, что отраженный свет разбегается по всему залу золотыми зайчиками. Я останавливаюсь. Ноги прирастают к полу и я шепчу: