Страница 6 из 76
Глава 2 Серебряная ложка
До дома Овсянникова я добежал за несколько минут.
В окнах было темно. Я поднялся на крыльцо и постучал. Сначала негромко, потом сильнее. Залаяла собака.
— Кто там? — донесся наконец сонный голос.
— Это Громов. Глеб Маркелович, откройте, дело срочное.
Засов отодвинулся не сразу. Овсянников стоял на пороге в рубахе и накинутой на плечи шинели. В одной руке держал керосиновую лампу, в другой сжимал револьвер.
— Громов, твою за ногу! Ты время видел?
— Видел.
— Тогда говори быстро. Неужто пожар?
— Нет, хуже! Федосью Матвеевну досмотреть надо.
Глеб Маркелович несколько мгновений молча смотрел на меня.
— Какую еще Федосью?
— Бабу ту с Копыловской заимки, что к Звягиной на постой определили.
— Ты меня среди ночи из-за этой старухи поднял?
— Да. Я почти уверен, что мы ее плохо проверили.
Он распахнул дверь шире.
— Заходи и толком объясняй. Ничего не пойму!
В горнице было свежо. Овсянников поставил лампу на стол, убрал револьвер и начал одеваться, пока я рассказывал.
— Узел вы со Степаном Анисимовичем проверили. Бумаги ее тоже. Но когда она через стол за гребнем потянулась, под правым боком что-то стукнуло. Тогда я решил, что кружка. Только кружка в тот миг стояла у чернильницы, поодаль от нее. Значит, под полушубком или кофтой была еще какая-то вещь.
— Табакерка, складень, ключ?
— Может быть, а может и револьвер.
— И ради этого ты поднял меня ночью?
— Времени до приезда Павла Федоровича почти не осталось. Понимаете, Глеб Маркелович, мы опасности со стороны тайги и дорог ждем, а незнакомую бабу сами в станицу пустили, как следует ту не досмотрев.
— Эко ты хватил, Громов. По-твоему, хабаровский купец Копылов нарочно послал ее к нам под видом беглой работницы?
Овсянников застегнул ворот мундира, тряхнул головой, прогоняя сон.
— Добре, пойдем посмотрим, неугомонный!
— Надо казачек просить. Сами же к старухе под одежду лезть не станем.
— Это я и без тебя знаю. — Овсянников затянул пояс и снял с вешалки папаху. — Я в правление. А ты буди Кравцова и подходите с ним к дому Звягиной. Если у бабки под одеждой окажется один нательный крестик, будешь сам прощения просить.
— Буду, ей-богу, попрошу, если потребуется!
Крестный выслушал меня, провел ладонью по усам и только потом спросил:
— Итить твою бога душу, Андрей! Посреди ночи ты из-за энтой старухи всю станицу на ноги поднять удумал? Одного Коробова в холодной тебе мало?
— Степан Анисимович, сами подумайте. Ничем не примечательная бабка явилась аккурат к приезду губернатора.
— Да подумал уж. Погодь, сейчас соберусь.
У дома Настасьи Павловны уже стояли четверо казаков. Двоих Овсянников поставил со стороны улицы, еще двоих у заднего двора.
— Глеб Маркелович? Что стряслось? — спросила Звягина, открывая нам и сдерживая зевок.
— Где постоялица твоя?
— У печи спит. А что?
— Нам ее проверить надо.
Настасья Павловна отступила в сторону. Федосья лежала на разостланном возле печи тюфяке. Когда зажгли вторую лампу, она приподнялась и уставилась на нас сквозь спутанные волосы.
— Батюшки, пожар, что ли?
— Одевайтесь, Федосья, — распорядился Овсянников. — В правление идем.
— За что же ж это?
— Пока ни за что. Проверить кое-что нужно.
Федосью сопроводили до правления. Узел с ее пожитками нес один из казаков. Овсянников послал за женщинами из ближайших домов: Людмилой Полевой, которая стирала белье в гостевом доме, и Тамарой Минюхиной, женой Петра. Обе пришли невыспавшиеся и явно недовольные такой побудкой.
Глеб Маркелович объяснил, что требуется.
— Все, что найдете, оставляете на столе и зовете меня. Осмотрите одежду, подкладку, пояс и обувь.
— Да поняли мы, — отозвалась Тамара Минюхина, — что уж теперь.
Дверь закрылась.
Мы остались в коридоре. За стеной Федосья сперва причитала, потом принялась ворчать, что честную женщину позорят перед всей станицей.
Овсянников велел мне записать время и причину повторной проверки. Отдельно продиктовал, что осмотр проводят женщины, а мужчины находятся за дверью.
— Полушубок сперва, — донесся голос Минюхиной. — Теперь кофту расстегни.
— Да сама я, сама. Руки не тяни.
Через несколько минут дверь приоткрылась.
— Глеб Маркелович, нашли.
На столе лежал небольшой медный складень на потемневшем шнурке. Обе створки были затерты до блеска. На одной едва различался Спаситель, на другой виднелась Богородица.
Именно его Федосья носила у правого бока под кофтой.
— Матушкин, — сказала она из-за двери. Голос подрагивал, но не от возмущения. — С самой ее смерти при мне. В дороге к телу привязываю, чтобы не украли. Вы про узел спрашивали, а это святыня. Я чужим ее отдавать побоялась. Да и не стану же сама перед вами раздеваться.
Крестный взял складень, повертел и положил обратно.
— Выходит, он стукнул, — сказал я.
— Похоже на то, — согласился Овсянников.
Мне стало стыдно, хоть сквозь пол провались. Глеб Маркелович посмотрел на меня.
— Извиняться будешь сейчас или опосля?
Я собрался извиниться, но не успел.
Со двора донеслись шаги. В кабинет вошла Настасья Павловна. В руках она держала выдвижной ящик от небольшого поставца.
— Глеб Маркелович.
— Что еще?
— Ложка пропала.
— Какая ложка?
— Серебряная, чайная. Мишки моего покойного. Я вечером постоялицу чаем поила, так ей давала. А тут сунулась проверить, а ящик не так задвинут.
Федосья за дверью сразу заговорила громче:
— Не брала я ничего! Да нешто мне ваша ложка нужна?
Овсянников повернулся к казачкам.
— Узел давайте глянем. И снова все просмотрим.
Федосьин скарб разложили на столе: белье, чулки, деревянный гребень, кружка, хлеб, кусок сушеной рыбы. Три монеты по-прежнему лежали в зашитом углу полотенца.
Минюхина расправила полотенце и заметила на противоположном конце несколько свежих стежков. Нитка была светлее старой, а узелок торчал снаружи.
— Это чего?
— Порвалось, — быстро ответила Федосья. — Я и зашила.
Шов распороли, на стол выпала маленькая серебряная ложечка.
Настасья Павловна схватила ее первой.
— Моя! Моя это! Вот, глядите, зарубка имеется.
Федосья перестала причитать. Сгорбленная старуха, до того едва передвигавшая ноги, вдруг выпрямилась. Теперь стало ясно: немощной она только прикидывалась.
— Подкинули мне, — сказала она.