Цветы для ведьмы

Ярила стояла перед мужчиной. Кипя счастьем, она показала свою истинную суть. Хотела подарить ему жизнь. Хотела забрать его с собой, явилась перед ним в сиянии и тьме. Кожа светилась изнутри лунным светом. Волосы вились живыми змеями, и те не шипели, а ласково терлись плоскими головами о ее щеки. На голове — венок из маков и васильков, перевитый сухим чертополохом.

Но человек.. испугался.

— Уйди! — мужчина закричал. Голос сорвался на высокий визг.

Он начал быстро пятиться назад. Споткнулся о собственную ногу, едва не упав на спину.

— Не нужно мне твоей жизни! Ты — ведьма! Не место мне рядом с тобой! Чур меня!

Зелёные глаза Ярилы вспыхнули ярким светом.

— Но ты же говорил..

— Говорил-говорил. Знал бы я, кто ты — рот бы ни разу не открыл. Чур меня! Не подходи ближе, ведьма!

Она быстрым шагом подошла к нему, обхватила мужчину обеими светящимися руками и с огромной силой прижала к себе. Нож его сверкнул и упал в траву.

— Страх тебя губит, а любовь моя жизнь даст. Глупый ты, раз не понимаешь этого! Иди ко мне, любимый, прижмись ко мне, как раньше.

Любовь стала Яростью.

Она не хотела убивать.

Ян знал это всем своим существом. Видел, как она сама испугалась той силы, что поднялась в ней. Она просто хотела удержать. Обнять и не отпускать. Прижать к себе так крепко, чтобы он стал частью ее, врос в нее, чтобы никогда больше не посмел сказать этих злых слов.

Он рухнул на землю прямо к босым ногам Ярилы.

Из открытого рта, ноздрей и ушей хлынула густая тёмно-красная кровь, лужами растекаясь по земле, впитываясь в сухой мох, корни травы и в нож.

Из чащи раздался рёв. Стволы столетних елей заскрипели и согнулись. Толстые корни разорвали землю, выворачивая наружу огромные куски. Из темноты шагнул Велес. В правой руке его была зажата длинная палка, целиком сделанная из сросшихся жёлтых костей.

— Ты сама выбрала этот путь, — голос старика ударил так, что задрожали листья на деревьях. — Захотела человеческого? Так получай же его сполна.

Велес поднял костяной посох над головой и с размаху ударил нижним концом о землю. Единая сущность Ярилы разлетелась на осколки. Брызги света метнулись в разные стороны, каждый вспыхнул на миг и погас.

Каждый осколок стал отдельной жизнью. Отдельной женщиной. Так родились сестры-ведьмы. Морана. Дарена. Веляна... Имена сыпались, как слезы. В каждой жила искра той самой, первой ярости и первой любви.

— Отныне ты будешь вечно искать того, кого убила. Каждый раз ты будешь ждать юношу, что не будет омрачён страхом выбора. И когда он придёт — впервые на этой поляне расцветёт цветок, какого ты ещё не видела.

Ян видел, как зелёные листья на деревьях скручиваются, чернеют и опадают на землю. Кора на стволах трескалась, покрываясь бурыми язвами. Древесные соки остановили свой бег.

Душа убитого юноши — и тех, кто случайно оказался рядом, кто стоял слишком близко к Границе, — рассыпалась. Плоть и кости превратились в пыль. И из этой пыли вверх поднялись сотни голубых огоньков.

Ян смотрел, как меняются года.

Они текли перед ним быстрой рекой. Он видел, как приходят юноши. Раз за разом. Шестнадцать лет — и новый юноша. Одни шли добровольно, подгоняемые страхом за близких, с высоко поднятой головой. Других волокли силой, вязали руки, затыкали рты тряпками. Третьи пытались бежать, но Лес не отпускал, путал тропы и выпускал на поляну.

Видел, как Ярила — раздробленная на сестер, обессиленная, — пытается собрать себя по кусочкам. Она тянулась к жизни, но каждый раз натыкалась на смерть. Часть ее умирала, и проклятие начинало свой оборот заново.

Потом Ян увидел Герду.

Она была не такой, как остальные. Ян всматривался в ее лицо — тонкое, острое, с внимательными глазами. Она не была осколком. Она родилась. От ведьмы и мужчины, который побоялся войти в Лес, но все же любил ту, что вышла к нему.

Герда была пустоцветом. В ней не было той силы, что могла сломать хребет. Но в ней была сила выбора.

То, чего лишил сестру Велес.

Видение Велеса и Ярилы потеряло резкость, стало полупрозрачным и полностью растворилось в темноте.

Ян снова стоял на мягком мху. У него было тело.

Вокруг в воздухе висели тысячи голубых огоньков. Они больше не летали — застыли на месте. Свет их стал тусклым, он пульсировал, то затухая, то разгораясь.

— Гниль.. — Ян разлепил пересохшие губы. Звук вышел сиплым. — Откуда она? Почему она пожирает и поляну, и деревню?

Светящиеся точки задрожали. Один огонёк, с ярко-белым центром, медленно подлетел к лицу Яна.

— ..жизнь и смерть..

— ..одна река..

— ..верхнее течение..

— ..и нижнее течение..

Ян сжал кулаки. Вспомнил Иву на границе Леса.

— Как это остановить? — спросил он твердо.

Голос не дрогнул.

— Как спасти деревню? И.. поляну?

Огонёк придвинулся вплотную, коснувшись кожи на щеке.

Голос был тихим. Быстрым, как шорох сухих листьев. Ян слушал, не перебивал. Казалось, он даже забыл, как дышать.

Когда шепот смолк, он долго стоял неподвижно, будто окаменев. Огоньки замерли, ждали. Голубое сияние освещало его лицо, падало на скулы, пряталось в глубоких тенях под глазами. Лицо полностью расслабилось.

— Я знал, — Ян выдохнул скопившийся в груди воздух. Губы едва шевелились. — Знал, что так и должно быть.

Голубые огоньки мгновенно вспыхнули ослепительно-ярким светом. Они сорвались с мест и закружились вокруг Яна с бешеной скоростью, образуя плотную стену из синего огня. Яркий свет ударил по глазам физической болью, выжигая изображение.

Тело Яна потеряло опору. Земля ушла из-под ног. Он упал спиной назад в темноту.

— Ян!

Хриплый мужской голос ударил по ушам.

— Ты замёрзнешь, пьянь! Вставай давай.

Две широкие ладони с силой схватили Яна за плечи и начали грубо трясти. Ян разлепил веки. Ресницы слиплись от замёрзшей воды.

Ян лежал на спине в глубоком сугробе.

В метре от него находилась деревянная стена корчмы. Дверь была открыта настежь. Из щели тянуло запахом дыма и жареного мяса.

Над его лицом склонилась Герда. Рядом на коленях в снегу стоял Марек.

Лицо Герды было бледным. Она подняла правую руку и с силой ударила Яна открытой ладонью по левой щеке. Кожу обожгло болью.

— Живой.. — Герда с шумом выдохнула через нос.

Марек продолжал сжимать плечо брата.

— Ты что творишь? — голос его дрожал. — Если напился, чего вышел-то тогда.