Осколки

Глава 7

Наташа отпросилась из больницы утром. Пришлось писать заявление, ведь врач и не хотел ее отпускать. В результате всей бумажной волокиты, она вышла из больницы только в одиннадцать часов. Голова все еще немного кружилась, но она взяла такси и заехала к Ирине переодеться. Пришлось надевать тот самый костюм, который был на ней в день, когда все окончательно рухнуло.

Наташа привела в порядок лицо, и тщательно накрасилась, надеясь скрыть болезненную бледность.

Ирина стояла в дверях и смотрела на нее.

— Ты уверена, что хочешь поехать сама? — спросила она. — Я могу отвезти тебя.

— Не надо, — сказала Наташа. — Я на такси. Я не могу сейчас вести машину.

— Не упрямься, — Ирина обняла ее за плечи. — Я довезу тебя до работы и подожду внизу, тем более у меня по графику два выходных.

Наташа молча кивнула, и они вместе вышли.

В машине она сидела, прислонившись головой к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие дома. Город бурлил своей обычной суетой, люди спешили на работу, кто-то улыбался, кто-то хмурился, жизнь шла своим чередом.

Здание института встретило ее запахом ремонта. Наташа с удивлением посмотрела на строительные леса в холле.

— Новое начальство, — развел руками знакомый охранник, заметив ее вопросительный взгляд.

Она прошла через турникет и поднялась на свой этаж на лифте. Каждый шаг давался с трудом, но она шла, держа спину ровной, стараясь ничем не выдать волнение.

Коллеги оборачивались, но никто не улыбнулся, никто не подошел, не спросил, как дела. Они отводили глаза, перешептывались и прятали взгляды. Наташа прошла мимо них, чувствуя, как ее обжигает холодом.

Она вошла в кабинет начальника.

Николай Петрович сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову, увидел ее, и на его лице отразилась странная смесь жалости и неловкости. Он был не стар, лет пятидесяти, всегда подтянутый и деловой. Но сейчас он явно был не в своей тарелке.

— Наталья Владимировна, — сказал он, вставая. — Проходите, садитесь.

Наташа села. От волнения она не смогла смотреть ему в лицо, она чуть отвернулась, рассматривая его искаженное отражение в стекле книжного шкафа.

— Как ваше здоровье? — спросил начальник, и голос его был слишком мягким, слишком участливым. — Мы слышали, вы в больнице были.

— Да, все верно, больничный еще открыт, но мне уже лучше, — сказала Наташа. — Спасибо.

— Это хорошо, — он помедлил, перебирая бумаги на столе. — Наталья Владимировна, я должен сообщить вам важную новость. В нашей организации проходит реорганизация.

Она замерла.

— Реорганизация, — повторила она и голос ее дрогнул.

— Да, — он смотрел куда-то в сторону, на окно, на потолок, на что угодно, только не на нее. — Ваша должность… она сокращается. Мы вынуждены провести оптимизацию штата. Я очень сожалею, Наталья Владимировна. Вы отличный специалист. Но решение уже принято.

Она смотрела на него, и внутри нее все замирало. Реорганизация. Оптимизация. Сокращение. Она проработала здесь двадцать лет. Двадцать. Она знала эту бухгалтерию лучше, чем свою квартиру. Она вытаскивала их из провалов, она сидела по ночам, когда другие уходили домой, она никогда не брала больничные, она была…

Она была удобной.

И ее выбрасывали. Как мусор.

— Вы мне не верите, — сказал он, и в голосе его проскользнула вина. — Но это действительно решение сверху.

— Николай Петрович, — тихо спросила Наталья, — вы разговаривали с моим мужем?

Он побледнел.

— Я не понимаю, о чем вы…

— Понимаете, — сказала она. — Андрей звонил вам. Или вашему начальнику. И наверняка просил уволить меня.

Николай Петрович молчал. Он смотрел на свои руки, и не решался поднять глаза.

— Я не знаю, что там было, — сказал он наконец. — Но решение принято. Я очень сожалею.

— Вы сожалеете, — повторила она. — Я работаю здесь двадцать лет, Николай Петрович. А вы… Сожалеете?

Она встала. Спина была прямой, как стальной прут. Она смотрела на него сверху вниз, и в глазах ее больше не было страха.

— Я понимаю, — сказала она. — Вы не можете пойти против руководства. Вы боитесь за свое место. Это нормально. Вы ничем не лучше моего мужа. Вы такой же слабак.

Она развернулась и пошла к двери. Он не остановил ее.

В коридоре она замерла. Коллеги сидели за столами, смотрели в мониторы, но она знала — они все знают. И теперь они смотрели на нее, как на прокаженную, отворачиваясь и пряча глаза.

Никто не подошел. Никто не сказал: «Наталья Владимировна, мы будем скучать». Никто не протянул руку.

Она прошла к своему столу. Включила компьютер. У нее было двадцать минут, чтобы собрать свои файлы, удалить личные данные.

Света из отдела кадров подошла к ее столу и, не глядя в глаза, положила на стол конверт.

— Ваше расчетное пособие, — сказала она. — Здесь все документы. Подпишите, пожалуйста.

Наташа посмотрела на тонкий конверт, и внутри все перевернулось от возмущения.

— Николай Петрович, сказал, что мою должность сокращают. Вы были обязаны меня заранее уведомить об этом, Светлана. Поэтому ничего я подписывать не буду, ясно?

Света дернулась, и хотела что-то сказать, но осеклась, встретившись с Натальей Владимировной взглядом.

— И если ты, мерзкая сплетница, допустишь хоть малейшее нарушение, я тебя затаскаю по трудовым инспекциям, все понятно? — голосом Наташи можно было резать стекло.

В отделе повисла гробовая тишина. Никто не ожидал от скромной и неконфликтной Наташи такого.

— А сейчас я на больничном, поэтому прошу не отвлекать меня по пустякам.

Она выключила компьютер, собрала свои вещи в старую и пошла к выходу. Мимо столов, мимо коллег, которые отворачивались, делали вид, что очень заняты. Мимо Светы, которая смотрела на нее во все глаза, не в силах вымолвить ни слова.

У дверей она остановилась и окинула взглядом кабинет, в котором проработала двадцать лет. На пустые лица людей, которые когда-то называли ее «коллегой».

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что показали, какие вы все на самом деле.

На улице ее встретил ветер. Такой же холодный, колючий, как тогда, на набережной. Она стояла на тротуаре, держа в руках сумку с вещами, и в душе ее царила абсолютная, тотальная пустота.

Она достала телефон и набрала номер Андрея.

Один гудок. Два. Три.

— Абонент недоступен, — сказал механический голос.

Он не брал трубку. Он сделал свое дело — лишил ее работы, выбросил, как старую вещь, и теперь не желал даже слышать ее голос.