Девочка моя

Глава 23

Андрей

Звонок в дверь выдергивает меня из какого-то вязкого полусна. Несколько секунд тупо смотрю в потолок, не понимая, где вообще нахожусь. Потом взгляд цепляется за часы. Почти одиннадцать. Ничего себе. Не помню, когда в последний раз позволял себе столько дрыхнуть. Впрочем, спал я или просто лежал с закрытыми глазами — вопрос спорный.

Звонок повторяется.

Со стоном поднимаюсь с дивана. В квартире стоит тяжелый запах вчерашнего виски и остывшего кофе. На журнальном столике стоит едва початая бутылка — алкоголик из меня вышел сомнительный, ноутбук и какие-то бумаги, в которые я вчера честно пытался вникнуть. Естественно, зря…

Открываю дверь.

Мать присвистывает, окидывая меня строгим взглядом.

— Ну и что это все значит?

Пожимаю плечами.

— Ничего. Катя где?

— Светка ее забрала. Она своих бандитов в какой-то новый сафари-парк повезла. Ну, и ее прихватила. Ничего? Я подумала — пусть развеется.

Светка — моя двоюродная сестра. Так что какие у меня могут быть претензии? Исключительно благодарность, что Катю есть кому подхватить, когда у меня не остается на нее сил. И еще легкий стыд.

— Да, конечно. Пусть съездит. Что за парк?

— Без понятия. Не заговаривай мне зубы, — мама проходит мимо меня и берет курс на кухню: — Привезла тебе нормальной еды.

Смотрю на присохший к блюдцу лимон. Виновато почесываю в затылке. Интересно, почему так получается? Я же давно уже взрослый мальчик, живу, как хочу. Да и мать никаких претензий мне вроде не выдвигает. А все равно стыдно.

— Спасибо.

— Тут пельмешки. Поешь, пока теплые?

Кивнув, молча включаю чайник. Мать достает глубокую тарелку. Бахает на дно сметаны и добавляет немного уксуса, то и дело поглядывая на меня исподлобья.

— Ну? — наконец, спрашивает она. — Может, все же расскажешь, что у тебя за беда стряслась? Катя скучает.

Сердце неприятно дергается.

— Я вечером заеду.

— Вчера ты говорил то же самое. — Дергаюсь, будто меня ударили. А мама, заметив это, смягчает тон и уже совсем другим голосом продолжает: — Послушай, сынок, я же тебя не осуждаю. Всем порой хочется побыть одному. — Мать достает из пакета хлеб. Зачем? Пельмени с хлебом едят только извращенцы. — Но Катюше тоже нелегко. Она чувствует себя брошенной. Мало того, что Ингой, к которой здорово успела прикипеть, так еще и родным отцом. Куда это годится?

Черт. Аж дыхание задерживаю. Потому что слова матери бьют под дых…

— Мам…

— Дай сказать. Не перебивай, пожалуйста.

Она впервые за весь разговор смотрит прямо мне в глаза.

— Я не знаю, что у вас произошло. Судя по тому, как ты переживаешь, ничего хорошего, правда? Но если у тебя болит душа за Ингу, Катя переживает за вас обоих, это ты понимаешь?! Вчера перед сном она спросила, уж не навсегда ли ты ее бросил.

— И что ты ей сказала? — вскидываюсь я.

— А что я могла сказать? Что она выдумщица. И что ты приедешь, как только вернешься из командировки.

Маленькая. Смешная моя доченька. Я медленно откладываю вилку и перевожу взгляд за окно, с трудом справляясь с охватившим меня чувством вины. Как так вышло, что произошло именно то, чего я боялся? Может, это был и впрямь самый вероятный сценарий развития событий?

Я так хотел защитить Катю от возможной боли. Однако не только не смог ее уберечь, но еще и сам, собственной неспособностью справиться усилил ее стократно.

— Может, поделишься, что у вас за беда? Вдруг я чего толкового подскажу, а, сыночек?

Пожевав губу, рассказываю. Без особого желания. Кусками. Потому что некоторые моменты были лишь нашими с Ингой, и я не готов ими делиться даже с собственной матерью. Сам рассказ дается мне нелегко. Я часто замолкаю, потому что некоторые вещи до сих пор трудно произнести вслух. Рассказываю про бизнес-форум и даже про неожиданную встречу с Гуськовым. Осевшая было муть всколыхивается внутри и снова оседает во рту пыльным вкусом золы и тлена. Как же дико это звучит на самом деле… Меня послушать, так Инга действительно выглядит какой-то одержимой карикатурной злодейкой, которая после потери собственного ребенка свихнулась на моем. Но ведь это какой-то бред!

— Только ты не подумай, мам... Ничего плохого я за Ингой не замечал.

— Тогда что же тебя смутило?

— Ну, как? Разве это не кажется тебе странным? Диким?

Как это ни удивительно, моя мать улыбается.

— Что?

— Ты так яростно ее защищаешь. Непонятно, правда, от кого. Уж не от себя ли? Я так точно не вижу в случившемся ничего плохого.

— Серьезно? Это безумие! — противоречу сам себе я.

Щелкает чайник. Мать отворачивается, чтобы насыпать в чашку пуэра.

— Знаешь, на днях Радоница была. Я к отцу ездила.

Не сразу понимаю, при чем здесь вообще отец. Лишь вскользь для себя отмечаю, что мне и самому неплохо бы съездить на кладбище — давно у него не был. А мать между тем продолжает:

— Прибралась на могилке. Цветы поменяла. Стою, об оградку оперлась и думаю... Господи, вот бы еще хоть раз с ним поговорить! Тридцать семь лет вместе прожили, а я так и не наговорилась. — Она грустно улыбается. — Рассказываю ему, как у вас дела. И вдруг замечаю, что на памятник садится маленькая птичка. Я не очень в них разбираюсь. Но, кажется, какая-то редкая… Симпатичная. Головка такая, знаешь, розоватая… И сидит, главное, склонив голову. Будто очень внимательно меня слушает.

Мать ненадолго замолкает.

— И знаешь... В какой-то момент я совершенно отчетливо поняла, что мое желание осуществилось. Что это он прикинулся этой птичкой… — Она переводит на меня взгляд. — Считаешь, по мне дурка плачет?

Хмурюсь, странно взволнованный ее рассказом.

— Мам, ну ты сравнила...

— Почему нет? Как по мне, так это вещи как раз одного порядка.

Вздыхаю.

— Мне так не кажется.

— Почему?

— Потому что... — раздраженно развожу руками. — Потому что ты же не побежала всем рассказывать, что отец в воробья превратился.

Мать тихо смеется.

— Так Инга вроде тоже не бегала с рассказами, что злые врачи отняли у нее дочь и отдали какому-то дяде.

Действительно, дурдом. Нет, конечно, я понимаю, зачем мама рассказала мне эту историю. Чтобы облегчить мою участь. Но на деле все лишь сильнее запутывается.

— Ты спрашиваешь, почему она ничего тебе не рассказала. Потому что ты бы не понял ее чувств. Знаешь, как говорят — надень мои ботинки, пройди мой путь…