Девочка моя

Мысленно качаю головой на такую вот детскую непосредственность. Во рту пересыхает. Нельзя так. Нельзя с большими, битыми жизнью, тетями! Но как это объяснить трехлетнему ребенку? А своему сердцу… как?

Не поспевающая за Катюшей няня подбегает к нам, смущенная и запыхавшаяся.

— Простите ради бога, — начинает она. — Катя, у тети дела — ты не видишь?

Спасибо, что напомнили про курьера! Поворачиваюсь к смущенно дожидающемуся, когда же этот цирк закончится, парню.

— Все в порядке, — улыбаюсь женщине, — Юра, да? Вы сюда заносите, пожалуйста… — и возвращаюсь взглядом к Катиной няне: — А что Катюша общительная, я в курсе. Мы знакомы, да, пупсик? — на недоуменный взгляд бедной женщины поясняю: — Я Инга — владелица этой лавки. Мы организовывали день рождения для Катюши.

— Инга! Да-да, Катя про вас столько рассказывала. А я и не сообразила, что у вас сюда дверь выходит. А вон там — наша парадная, — женщина указывает на противоположный дом, который вместе с еще двумя другими домами и образовывал этот тихий дворик.

Нет, я, конечно, догадывалась, что Андрей с Катей живут где-то неподалеку, но даже не подозревала насколько.

— Надо же. Мир тесен.

— Не говорите.

Катя, решив, что взрослые наговорились, тянет меня за руку:

— Погуляем?

— Не могу, солнышко. Мне нужно работать.

— Тогда я с тобой.

Я прыскаю. Няня устало закатывает глаза, видно, не в первый раз сталкиваясь с Катюшиным упрямством.

— Катя, у Инги свои дела. Ты будешь ее отвлекать.

— Не буду! — недобро сощуривается Катя. Я слушаю их перепалку и невольно улыбаюсь. Какая она классная, я просто не могу…

Юра тем временем заносит все коробки, и по-хорошему я не могу их принять, не убедившись, что все доставлено в целостности и сохранности, но мне так жаль терять на это время сейчас, что я принимаю!

— Катюш, пойдем еще на качельке покатаемся, — заискивает пожилая женщина.

— Не хотю! Я хотю к маме!

— Я не мама, заюш. Я тетя из лавки, помнишь? — напоминаю малышке, присев так, чтобы наши с Катей глаза оказались на одном уровне. Где-то я читала, что это помогает договориться.

Но… Нет. Катя все так же упрямо на меня смотрит. Няня вздыхает, подходит ближе, видно, приготовившись ее оттаскивать, если придется. А мне от одной мысли об этом становится плохо. И сердце жжет… Ума не приложу, что с этим делать!

— Простите, как вас?

— Анна Сергеевна.

— Анна Сергеевна, давайте я вас приглашу к нам на чашку чаю?

Катя подпрыгивает так высоко, что шарик цепляется за ветки и лопается. Мы синхронно вздрагиваем.

— Даже не знаю. Неудобно как-то. Мы точно вас не стесним? — беспокоится женщина, отвязывая бесполезную теперь веревочку.

— Я не стеснительная! — возражает Катя, по-своему понимая ее замечание. Мы переглядываемся с Анной Сергеевной и синхронно растягиваем губы в улыбке:

— Да мы уж поняли.

Катя сияет так, будто только что сорвала крупный джекпот. И прежде чем Анна Сергеевна успевает передумать, хватает меня за руку и решительно тянет к двери.

— Пойдем!

— Вот уже командирша, — причитает Анна Сергеевна, семеня за подопечной. — Вся в отца.

— Да, — даже не пытается спорить Катя. Я хохочу.

Лиза поднимает голову от кассы, замечает нашу процессию и выразительно выгибает бровь.

— Какие люди!

Катя по-свойски забирается на высокий стул возле окна и, болтая ногами, велит:

— Мне с зефилками.

— Конечно.

— И с тлубочкой.

— Разумеется.

— И с печенькой.

— А может, сразу всю витрину с вкусняшками? — фыркает Анна Сергеевна, подпирая бока.

— Все я не осилю.

Анна Сергеевна смеется. Я тоже. Господи, я свихнусь на этих эмоциональных качелях. Вот правда…

— А вы что будете? Чай? Кофе? — интересуюсь у няни.

— Ой, нет. Чай. Для кофе уже поздно — я после обеда не пью, иначе не усну потом…

Под болтовню Кати делаю ей какао и параллельно насыпаю в заварник самый вкусный, на мой взгляд, чай с кусочками фруктов. Ставлю стакан с какао перед Катей. Не знаю, зачем она просила трубочку, но первый глоток малышка делает прямо из чашки, отчего у нее над губой появляются молочные усы.

— У тебя усы.

Она машинально проводит ладонью по губам.

— Где?

— Уже нет.

Катя подозрительно щурится. Я смеюсь. Анна Сергеевна качает головой и пускается в пространственный рассказ о том, что вообще-то Катя не подпускает людей так быстро. То ли дело меня. Оказывается, у нее только и разговоров теперь, что о мамочке.

Анна Сергеевна внимательно на меня смотрит. А я прямо не знаю, куда мне деть глаза. А почему так — не знаю. Я вроде ни в чем не виновата. Катя это сама придумала, а я… Господи, я не знаю, что я… Не знаю! У меня сердце горит, когда на нее гляжу.

— Ну, спутала. С кем не бывает, — бормочу я, кроша печенье.

— Она не могла перепутать. Эля умерла в родах. Они никогда не виделись.

Замечаю, что Катя, будто отгораживаясь от этого разговора, сползает со своего стула и подбегает ко мне, требуя, чтобы я взяла ее на ручки. Только мы устраиваемся поудобнее, как у Анны Сергеевны звонит телефон. Брови женщины удивленно приподнимаются.

— Номер незнакомый. Никак мошенники опять? Вот же ироды! Алло! — сходу воинственно подбоченивается. Мы с Катей внимательно за ней наблюдаем. И потому сразу понимаем, что случилось что-то страшное.

— Что значит, увезли? — Анна Сергеевна резко бледнеет. — Когда? Господи... В какую больницу? Конечно, я приеду! Конечно…

Катя подавленно затихает, тонко считывая ужас няни. Я осторожно беру женщину за руку:

— Что произошло?

— Сестру увезла скорая. Подозрение на инфаркт.

У меня внутри все обрывается.

— Боже...

— Соседи вызвали неотложку. Говорят, она потеряла сознание. Мне надо ехать, но… Куда я тебя, Катюш, дену? К отцу, что ли, завезти? — бормочет Анна Сергеевна, вытирая слезы с лица бумажной салфеткой. — Сейчас я Андрею Владимировичу позвоню...

— Вы, конечно, позвоните, — помимо воли вмешиваюсь я, хотя только вчера клялась себе держаться от Кати подальше, убеждая себя, что все это — чужая, никак не связанная с моей, жизнь! — Только зачем к нему в офис тащить Катюшу? Я могу за ней приглянуть. Если он, конечно, не против.