Девочка моя

Наши взгляды сталкиваются. Чарский выглядит так, будто не спал примерно столько же, сколько и я. Взъерошенные волосы. Щетина. Темная футболка под расстегнутой курткой. В руках бутылка с водой.

Катя тем временем соскальзывает с кушетки.

— Катюш, стой, — дергается Андрей, но поздно. Она уже несется ко мне через весь коридор. Мне остаётся только распахнуть объятья. Гуськов перехватывает меня за талию и крепче прижимает к себе.

— Мамоська! — врезается в меня Катя, выбивая дух из нас обеих.

— Привет, Катюш. Ты опять меня с мамой спутала? Я — Инга, помнишь? Тетенька, которая организует твой праздник.

В общем, все правильно говорю. И крепко прижимаю ее к себе. Потому что говорить я могу что угодно. А чувствовать — нет. Меня ломает. Катя пахнет детством, клубничным шампунем, пластилином и немного лекарствами.

Ее маленькие ручки обнимают меня за шею. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе насладиться этими бесхитростными объятиями. Открываю и… встречаюсь взглядом с Андреем.

Отстранившись, я тычу пальцем в курносый нос:

— Поняла? М-м-м?

— Неть. — Хмурится.

— Ну, это ничего. Поймешь еще. Лучше расскажи, что с тобой приключилось? День рождения отменяется, или нет?

— Я упала.

Голос у Катюши трагический.

— Сорвалась со шведской стенки. Вроде ничего страшного, но я решил перестраховаться, — поясняет Андрей, подходя ближе.

Катя включается в диалог, с гордостью делясь подробностями своего падения и активно размахивая руками. Я киваю, слушая ее вполуха. И впитываю, впитываю, впитываю в себя каждый ее взгляд, каждый жест и поворот головы.

— А ты ко мне плиехала, да? — спрашивает, немного выдохшись.

— Ну… Вообще-то я тоже свалилась.

— Со сведской штенки?

— Ах, если бы. Все гораздо прозаичнее — я упала со стремянки.

— Тозе вниз головой?

— К счастью, нет, — хихикаю.

— Залко.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Разве можно быть настолько очаровательной? Жалко ей… Вот умора. Катюша в ответ тоже улыбается. Твою ж мать. Как щемит в груди!

— Чарская Екатерина Андреевна! — окликает Катю медсестра. Улыбка на губках Катюши меркнет.

— Не хосю к влачу. У миня нисе не болит.

— Болит, не болит, а провериться надо, — стоит на своем Андрей. — Тебя просто посмотрит доктор. А потом мы поедем есть мороженое.

— И сколько зэ саликов ты мне купишь?

— Два?

— Тли! И посыпку-селдечки.

— Ладно! Сердечки — так сердечки. Покажешь, — теряет терпение Андрей. Я разжимаю руки, и Катя отходит к отцу, напоследок еще раз крепко-крепко меня обняв.

— А ты пойдес с нами есть молозыное?

— Боюсь, нет. К завтрашнему дню мне нужно быть огурцом, поэтому сегодня я буду лечиться, — сиплю я.

Катя выглядит расстроенной, но перспектива провести завтрашний день в моей компании заставляет ее смириться с действительностью и не спорить.

— Это она? — несколько напряженно интересуется Гуськов, о котором я уже забыла и думать.

— Она? — недоумеваю я.

— Ну, да. Девочка, которая думает, что ты ее мама.

— Ты же слышал, зачем спрашиваешь? — хмыкаю я. — Как думаешь, какова была вероятность того, что мы снова встретимся?

— О, да господи! Инг, ну ты ведь разумная женщина!

Я опускаю взгляд на собственные руки. На след от обручального кольца на пальце, которое я сняла перед тем, как меня забрали в родзал, да так больше и не надела… И вздрагиваю от крика. Осмотр Катюши, похоже, не задался.

— Мама… Ма-а-амоська…

— Дурдом. Я выйду покурить, — бормочет Гуськов.

— Давай, — пожимаю плечами. Мне, признаться, сейчас лучше побыть одной. Эти слова, то, как она их произносит, режет мне сердце!

Стоит Мише выйти за дверь, как из кабинета высовывается лохматая голова Андрея.

— Инга, прости, я знаю — это странная просьба, но ты не могла бы к нам присоединиться?

Могла бы! Я вскакиваю так быстро, будто все это время только и ждала его предложения. Катя за дверью принимается рыдать еще громче, поэтому я буквально вламываюсь в кабинет травматолога. С ума сойти.

— Ну, ты чего? Больно, что ли? Тщ-щ-щ… — шепчу я, морщась от боли собственной. Катя уже в той стадии истерики, когда и двух слов связать не может. Я подхватываю ее со стула, сжимаю в объятьях и принимаюсь туда-сюда покачивать, приговаривая что-то бессвязное. Но успокаивается малышка, лишь когда я додумываюсь продемонстрировать ей свою ободранную ногу. Дескать, гляди, че у меня есть! Твоя шишка — вообще фигня по сравнению с этим. Катя впечатляется. И даже доктор присвистывает.

— Тоже шведская стенка?

— Н-нет. М-мама со стьемянки упала, — всхлипывает Катюша.

— Вот это да. Давайте тогда с мамы начнем? Она более смелая?

Вымученно улыбаюсь. И перевожу взгляд на Андрея. Интересно, что скажет доктор, если я попытаюсь ему объяснить, что я ей вовсе не мать? Угораздило же вляпаться! Будто прочитав мои мысли, Чарский хмурится. Открывает было рот, но тут уж я не даю вмешаться:

— Да, давайте. Болит — жуть. Вчера так не было.

— Вчера?! Так вы еще и не сразу кинулись? — возмущается врач.

— Дело было ночью — не хотелось вас беспокоить. Да и не думала я, что со временем так опухнет…

— А вы куда смотрели? — доктор поворачивается к Андрею, досадливо качая головой.

— Виноват. Недоглядел за обеими.

— А ты, Катерина, тоже за мамой недоглядела?

— Недогидела, — сокрушается Катерина.

Господи, как это все пережить?