Страница 9 из 44
— Я знаю, на что это похоже.
— Это не одно и то же.
— В нашей жизни, — сказал Арден, — чаще всего одно и то же именно это.
Элина сдержала резкий ответ. Сейчас ей было важнее, чтобы он продолжал говорить.
— Где именно вы видели такие следы? — спросила она.
Он отвернулся на полшага, глядя не на нее, а на дальнюю стену, где на крюке висело чистое полотенце.
— На севере, — произнес он. — После дела на Седьмой переправе.
Название ничего не сказало бы большинству людей при дворе. Но Элина слишком давно жила рядом с военным человеком, чтобы не узнать интонацию, с которой произносят вещи, о которых официально не говорят. Седьмая переправа. Не битва. Не осада. Не победа, воспетая трубами. Что-то иное. Что-то, спрятанное в сухом названии.
— Это было закрытое дело? — спросила она.
Арден молчал.
— Значит, да.
— Вам не следует спрашивать дальше.
— А вам не следовало объявлять мне развод при всем дворе, однако это вас не остановило.
Он резко повернулся к ней.
И впервые за весь этот вечер на его лице проступило не ледяное самообладание, а живая усталость.
— Вы думаете, я сделал это потому, что хотел причинить вам боль?
Элина смотрела на него прямо.
— Я думаю, вы сделали это так, как делают все мужчины власти: выбрали момент, удобный вам. А что будет со мной после, посчитали второстепенным.
В его глазах что-то дрогнуло. Но лишь на миг.
— Если бы я ставил удобство выше вас, — тихо сказал Арден, — вы бы уже были в тюремной башне, а не здесь.
Слова прозвучали спокойно, но в них было столько скрытого напряжения, что Элина почувствовала, как сердце сбивается с ровного ритма.
Она не должна была слышать в этой фразе ничего, кроме очередной попытки управлять ею.
И все же услышала.
Это рассердило еще сильнее.
— Тогда облегчите мне задачу, генерал, — произнесла она холодно. — Скажите прямо: какое отношение имел Меллен к вашей Седьмой переправе?
Арден опустил взгляд на мертвого чиновника.
— Непрямое.
— Значит, прямое.
Он почти усмехнулся, и эта слабая, безрадостная тень прежней усмешки ранила ее почему-то сильнее любого резкого слова.
— Меллен был прикреплен к полевому трибуналу после завершения операции, — сказал он. — Вёл списки, акты, допуски к хранилищу. Человек без звания, но с хорошей памятью и аккуратной рукой.
— И теперь он мертв, — произнесла Элина. — С редким следом драконьей техники, которую официально не существует.
— Да.
— И с архивным порошком на рукаве.
— Да.
— И с вашей войной за плечами.
На этот раз Арден не ответил вовсе.
Элина почувствовала, что подобралась к чему-то опасному. Не к разгадке — до нее было еще далеко, — а к краю той тьмы, которую все вокруг старательно обходили. Если Меллен был связан с закрытым трибуналом, если его допрашивали перед смертью именно так, значит, из старого дела кто-то вырывал либо свидетелей, либо документы, либо обоих сразу.
Она снова склонилась над телом.
У основания шеи, там, где раньше ей виделись лишь следы ремня, сейчас проступило еще кое-что. Под определенным углом света на коже мерцала тонкая темная полоска, как будто от прикосновения обожженной металлической кромки.
Элина провела ногтем рядом, не касаясь.
— Лампу ниже, — сказала она.
Арден молча поднял свет.
Полоска оказалась не сплошной. Она дробилась на три коротких штриха, одинаково удаленных друг от друга.
Три.
Как и на запястье.
Как будто одно и то же воздействие повторилось в двух точках тела.
— Странно, — пробормотала Элина.
— Что именно?
— Для простой фиксации это слишком точно. — Она прищурилась. — И слишком... знакомо.
Последнее слово вырвалось раньше, чем она успела его остановить.
Арден чуть помедлил.
— Знакомо вам или мне?
Элина не ответила.
Потому что в этот момент память ударила слишком ясно.
Не полевая лечебница. Не трое северных солдат. Не старые, подчищенные отчеты.
Другое.
Поздняя осень два года назад. Их дом. Арден вернулся после трехдневного отсутствия, молчаливый, с рваным краем рукава и ожогом вдоль кисти. Он не позволил вызвать другого лекаря. Сел у окна и протянул ей руку — упрямо, нехотя, как делал всегда, когда был ранен сильнее, чем хотел показать.
Тогда на его коже, у основания большого пальца, она видела тонкий графитовый налет. Почти такой же. Только свежее. Она еще спросила, чем он обжегся, а он ответил слишком быстро: тренировочным контуром.
Он солгал.
Элина медленно выпрямилась.
Арден смотрел на нее в упор.
И, судя по тому, как резко потемнели его глаза, он понял: она что-то вспомнила.
— Отойдите от стола, — сказала она негромко.
— Зачем?
— Отойдите.
Он не двинулся.
Элина положила лопатку, взяла чашку с осевшей пепельной пылью и переставила ее ближе к краю стола.
— Дайте руку.
Молчание стало жестким.
— Элина, — произнес Арден очень спокойно, — вы сейчас делаете то, о чем потом можете пожалеть.
— Поздно бояться сожалений. Дайте руку.
Он медлил.
Потом, будто решившись на что-то неприятное, снял перчатку и положил ладонь на край стола.
Элина смотрела не на него — на его пальцы. Длинные, сильные, с тонкими белыми шрамами у костяшек. Эти руки умели убивать, защищать, удерживать, приказывать. Когда-то они умели и утешать. От этого воспоминания внутри кольнуло так внезапно, что пришлось сжать зубы.
Она подвинула чашку ближе к его ладони.
Сначала ничего не произошло.
Потом темная пыль на дне дрогнула.
Не от движения воздуха. Не от света лампы.
Пыль медленно стянулась к одному краю чашки и вспыхнула тремя крошечными багровыми точками.
Элина не шевельнулась.
Только холод, поднимавшийся от живота к груди, стал почти нестерпимым.
Арден тоже увидел.
Его пальцы едва заметно напряглись.
— Что это значит? — спросил он.
Она подняла глаза.
Теперь лицо Ардена было совершенно непроницаемым. Слишком непроницаемым. Как у человека, который уже знает ответ, но понимает, что произнесенный вслух он будет звучать иначе — хуже, опаснее, бесповоротнее.
Элина медленно поставила чашку на стол.
— Это значит, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим, — что пепельный след на теле Меллена отзывается на вашу магию.
Между ними повисла пауза.
Не супружеская. Не человеческая.