Вершитель хаоса

Глава 38. Кроличья нора

Тьма обрушивается на нас, как волна чёрного океана.

Я не вижу ничего. Абсолютно ничего. Только чувствую — воздух становится плотнее, словно превращается в живую субстанцию, которая давит на грудь, сжимает горло. Звуки приближаются со всех сторон одновременно: шелест крыльев, но не птичьих — что-то намного более зловещее, что-то, что издаёт звуки полета летучих мышей, только громче, агрессивнее.

Хаос целует меня. Не нежно, не осторожно. Дико.

Его губы прижимаются к моим с такой силой, что чувствую вкус крови — не знаю, моей или его. Его руки сжимаются на моей талии так крепко, что кажется, он пытается втиснуть меня в себя, слиться в одно целое, поглотить. Когти впиваются в ткань корсета, легкая боль смешивается с чем-то совсем другим — с ощущением, что это действительно может быть наш последний поцелуй.

Его язык скользит в мой рот, требует, берёт, будто хочет запомнить каждый миллиметр. Я слышу, как он издаёт звук — не слова, а что-то более первобытное, честное. Звук существа, которое теряет всё. Я отвечаю ему так же дико. Мои пальцы зарываются в его волосы, руки гладят его спину, плечи. Я целую его, словно это может спасти нас обоих. Словно мой поцелуй может остановить происходящее, отогнать тьму, переписать правила этого проклятого места. Но реальность все так же неприглядна. Звуки приближаются. Я слышу их уже совсем рядом — шелест крыльев, рычание, что-то вроде писка. Хаос отрывается от меня, и даже в полной темноте я чувствую, как его дыхание становится рваным, как его тело напрягается.

— Доставай свой кинжал, Элис, — шепчет он в мой рот, и голос звучит низко, угрожающе. — Можешь больше не прятать его от меня. Теперь он очень пригодится.

Я хочу спросить. Хочу узнать, откуда он знает. Но в этот момент вокруг вспыхивает свет. Синий, ослепительный. Буквально сжирающий тьму вокруг.

Я зажмуриваюсь, прячу лицо в плечо Хаоса. Свет такой яркий, что даже сквозь закрытые веки вижу его, синий и пульсирующий. Слышу крики — не животные, а просто ужасающие. Звуки существ, которые горят, умирают. Запах горелой плоти застревает в горле, касается сладковатым дымом языка.

Когда осмеливаюсь открыть глаза, вижу кошмар. Вокруг нас парят существа. Не совсем видимые, словно сотканные из самой тьмы, но в синем свете их очертания становятся ясными. Крылья, похожие на крылья летучих мышей обугливаются, истончаются и отваливаются ошметками кожи. Тела, которые не имеют чёткой формы, извиваются и меняются. Лица, если их можно так называть, с множеством глаз, которые горят красным искажены злобой. Они горят. Синий свет буквально сжигает их, как огонь сжигает бумагу. Они издают звуки, которые заставляют мои барабанные перепонки вибрировать от боли, и падают, рассыпаясь в пепел.

Из носа Хаоса течёт кровь. Я вижу её в синем свете. Кровь стекает по его подбородку, капает на его рубашку. Из глаз тоже. Из ушей. Его лицо искажается от боли, но он не кричит. Вместо этого он разводит руки. Сила льётся из его ладоней потоками. Я вижу её. Она похожа на синий огонь и воду одновременно. На молнию, которую заставили течь, свет, у которого есть вес. Потоки бьют в стороны, в стены, лестничные пролёты. Дом содрогается от этого удара. Чёрная слизь на дверях вздувается пузырями, пищит, дёргается, будто её облили кислотой. Хаос стоит в центре этого сияния. И истекает кровью. Синий свет, который горит ярче, чем всё остальное вибрирует, пульсирует, разрывает воздух на куски. Я вижу, как волны энергии расходятся от него, как они буквально уничтожают тьму, превращают её в ничто. Существа, которые были рядом, испаряются, не успев даже издать звук.

Но это стоит ему всего.

Хаос падает на колено, хотя пытаюсь его поддержать, все тщетно. Кровь течёт из него потоком. Его рубашка пропитывается ею. Его руки дрожат. Он открывает рот и кричит. Это не крик боли. Это крик отчаяния, ярости, последней мольбы. Это звук существа, которое отдаёт всё, что у него есть, и знает, что этого может быть недостаточно. Кровь течёт из его носа тонкой тёмной струёй. Скользит из уголков глаз, как красные слёзы. Стекает из ушей по шее. Капает на воротник, на пол, на ступени.

— Хаос! — вырывается у меня.

Он не смотрит на меня. Его лицо искажено. Зубы стиснуты. На скулах ходят тени. Пальцы выпрямлены, ладони раскрыты навстречу тьме, будто он держит на расстоянии не стаю чудовищ, а саму ночь. Синий свет вибрирует. Воздух дрожит так сильно, что у меня начинают стучать зубы. Волосы поднимаются у лица. Я отступаю к перилам. Существа налетают снова. И снова сгорают. Сверху сыплется пепел. Он падает мне на ресницы, на губы, на руки. Пахнет жжёной плотью.

— Сейчас! — кричит он мне. — Беги!

Я не думаю. Не колеблюсь. Просто действую. Достаю кинжал из сумки — мой верный спутник, единственное оружие, которое может причинить вред чудовищам в этом месте. Смотрю на Хаоса и вижу, как он все-таки приоткрывает глаза. Даже сквозь боль, истекая кровью, смотрит на меня. Его синие глаза горят чем-то, что похоже на любовь. На отчаяние или последнюю надежду.

— Найди меня, когда это всё закончится, — говорю я, и голос звучит твёрдо, несмотря на то, что руки дрожат. — Обязательно.

Я не жду ответа. Просто разворачиваюсь и бегу. Ноги несут меня вверх по лестнице, и я не оглядываюсь. Не могу оглядываться. Если посмотрю, то остановлюсь. Если остановлюсь, то потеряю его. Ступеньки мелькают под ногами. Двери проносятся мимо. Я вижу, как чудовища уже не нападают на меня — они падают. Просто падают, словно невидимая рука сбрасывает их вниз, в колодец между лестничными проходами.

Тёмная слизь, которая ползла по стенам, теперь пищит и дрожит, словно в агонии. Она отступает, убирается с моего пути, как если бы я стала огнём. Я бегу быстрее. Кинжал в руке вспыхивает синим мерцанием. Когда тьма подступает слишком близко, я взмахиваю им, и она снова убирается с пути. Теперь я не стараюсь убегать. Я нападаю.

Когда новое осмелевшее черное щупальце преграждает путь, я режу. Если что-то пытается схватить, бью. Я становлюсь тем, кем всегда только мечтала быть — не жертвой, а охотником. Со временем дыхание становится рваным, мышцы горят от напряжения, но я не замедляюсь. Не имею права.