Страница 119 из 135
Там, высоко над нами, в колодце лестницы, виднеется светлеющий проём. Не окно. Не дверь. Что-то вроде выхода. Верхние этажи уже не кажутся бесконечными. Их меньше. Намного меньше. До выхода осталось совсем немного. В груди вспыхивает такая резкая надежда, что я почти смеюсь. Воздух будто становится легче. Я выпрямляюсь, сильнее сжимаю перила, и на один миг усталость отступает. Мы почти дошли.
Почти.
Я поворачиваюсь к Хаосу, чтобы сказать это, но не успеваю. Он оказывается рядом слишком быстро. Его пальцы сжимаются на моём запястье.
— Быстрее.
Я вздрагиваю от силы его хватки.
— Что?
— Что-то не так.
Он тянет меня за собой, и я едва успеваю переставлять ноги. Более длинные концы юбки путаются вокруг колен. Ступени мелькают под ногами. Свет мигает чаще — вспышка, темнота, вспышка, темнота. Каждый раз, когда бра гаснут, коридор будто меняется. Двери становятся ближе. Их ручки темнеют. Узоры на косяках шевелятся.
— Хаос, мне больно, — выдыхаю я, пытаясь высвободить руку.
Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы не причинять боли, но не отпускает.
— Потерпи.
Его голос хриплый. Я смотрю на его профиль. На линию губ, плотно сжатых. На взгляд, который мечется от двери к двери. На то, как он уже не притворяется спокойным. И страх внутри меня распускается полностью, как паучья лилия. Не тонкой нитью волнения, не холодком. А огромным алым цветком под рёбрами.
— Почему мы не заходим? — спрашиваю я. — Ты же ищешь дверь. Любую безопасную.
— Не любую.
— Тогда какую?
Он резко останавливается перед узкой дверью из серого дерева. Кладёт ладонь на неё, но тут же отдёргивает, будто обжёгся.
— Нет.
И снова тащит меня дальше.
— Что там?
— То, что не оставит от тебя даже имени.
Я сглатываю. Горло сжимается. Мы проходим ещё одну дверь — белую, с серебряным колокольчиком. Потом другую — чёрную, гладкую, без ручки. Третью — маленькую, детскую, с нарисованным солнцем.
— Эта? — мой голос ломается.
— Там дети, которые не умеют умирать.
Я перестаю спрашивать. Это звучит слишком жутко, чтобы узнавать подробности. Бра моргают быстрее. Теперь свет не просто гаснет. Он захлёбывается. Лампочки трещат, некоторые плюются искрами, и тени на стенах начинают двигаться независимо от преломления света. Я вижу, как одна из них вытягивается из-под двери, похожая на тонкую руку со слишком длинными пальцами. Она тянется к моей щиколотке.
Я вскрикиваю. Хаос разворачивается и наступает на тень. Не ногой — силой. Воздух под его ботинком темнеет, сжимается, и тень с шипением втягивается обратно под дверь.
— Не отставай, — говорит он строго, хотя держит меня за запястье, словно боится потерять где-то по пути.
— Я не отстаю!
Я почти бегу. Доски под нами начинают дрожать. Где-то в стенах что-то трещит. Не сухо, как старая древесина. А влажно, глубоко — будто внутри Дома ломаются кости. Балки над головой стонут. Этот звук проходит сквозь меня, как холодная игла. Я невольно пригибаюсь, хотя потолок высоко. Пыль сыплется сверху. Одна крупинка попадает мне на губы, и я чувствую вкус пепла.
— Самые опасные, — говорит Хаос вдруг.
Я не сразу понимаю, что он отвечает на мой давний вопрос. Он идёт, не глядя на меня. Его пальцы всё ещё держат моё запястье, но теперь я чувствую, как у него дрожит рука. Хаос дрожит. От этого мне становится по-настоящему страшно.
— Что?
— Все эти двери. Они не просто опасны. Они самые опасные. Дом подсовывает их нарочно.
— Зачем?
Он молчит. А потом бра вдоль всего пролёта гаснут одновременно. Темнота падает на нас, как крышка гроба. Я перестаю видеть даже собственные руки. Мир исчезает. Остаётся только хватка Хаоса на моём запястье, моё дыхание и низкий, почти звериный гул Дома. В темноте что-то скребётся. Не за дверью. Внутри стены рядом со мной. Я прижимаюсь к Хаосу прежде, чем успеваю подумать. Он не отталкивает. Наоборот — его рука на миг оказывается у меня на спине, толкает меня вперёд, закрывает собой от коридора.
— Не смотри на двери, — шепчет он.
— Я ничего не вижу.
— Они видят тебя.
Свет вспыхивает снова. Я едва не плачу от облегчения, но слёзы не успевают появиться. Хаос тянет меня снова на себя, уже бежит, а я за ним.
Он тащит меня вверх по пролету. Здесь двери стоят реже, но каждая кажется хуже предыдущей. От одной пахнет сырой землёй и розами. Из другой доносится смех — тихий, женский, слишком знакомый, хотя я уверена, что никогда его не слышала. Третья словно стеклянная, покрыта изморозью, и на её поверхности изнутри проявляются отпечатки ладоней. Маленьких ладоней. Я отворачиваюсь. Хочется зажмуриться, но я боюсь споткнуться. Боюсь, что если закрою глаза, то открою их уже где-нибудь внутри одной из этих дверей.
— Вот, — выдыхает Хаос.
Он останавливается так резко, что я врезаюсь ему в спину. Перед нами дверь. Невысокая. Светлая. Почти простая. Я узнаю её не сразу, но тело узнаёт раньше меня: плечи опускаются, пальцы разжимаются, дыхание вырывается из груди дрожащим смешком. Дверь, ведущая в комнату роста и уменьшения. Комнату, где всё странно, неудобно, нелепо — но безопасно. По крайней мере, настолько безопасно, насколько вообще может быть безопасным что-то в Доме Хаоса. Хаос кладёт ладонь на дверь. Секунду прислушивается. Потом выдыхает. И улыбается. Улыбка выходит усталой, но настоящей. Она возвращает ему знакомое выражение — почти наглое, живое.
— Поздравляю, Элис. Кажется, судьба снова требует от тебя раздеться.
Я моргаю.
От неожиданности страх на миг сбивается с шага.
— Что?
— Комната роста и уменьшения, — говорит он, уже быстрее, почти весело, будто сам цепляется за шутку как за верёвку над пропастью. — Одежда, как ты помнишь, редко переживает перемены размера с достоинством. Тебе придётся ещё разок остаться без неё.
Я смотрю на него. На эту его попытку рассмешить, когда бра за нашей спиной мигают так часто, что свет превращается в боль для глаз, реагирую странно, почти смеюсь. Не потому что смешно, а потому что иначе начну кричать.
— Знаешь, — говорю я, хватаясь за ручку двери, — я даже рада.
— Остаться без одежды? — Он приподнимает бровь.
— Оказаться там.
Я сжимаю ручку крепче. Металл под пальцами холодный, настоящий. От него хочется плакать.
— Я передам крылатому народу привет от Лизоглота.