АдвокатЪ - 2

Однако, эта ипостась Павла мне нравилась едва ли больше чванливого хлыща, который заставлял Аркашку мусорной корзиной бумажки ловить.

— Надо Александра Сергеевича навестить, — сказал я, когда Павел остановил свой словесный поток о том, каких успехов он добьется, когда оставит унизительную для своего великого умища позицию помощника присяжного поверенного.

— Александра Сергеевича? — встрепенулся Павел. — А… Да, конечно, Александра Сергеевича. Оно… конечно… Вот не повезло ему!

— Не хотите пойти со мной? — предложил я, примерно представляя, что именно ответит Павел.

— Я бы с радостью, — всплеснул руками он. — Да мне нужно бумагу одну переделать. Мейер этот, будь он неладен, нашел какие-то придирки, а я теперь отдуваться должен.

«Должно быть в этом мире хоть что-то стабильное, — подумал я. — Например умение Павла все время писать с ошибками».

Я вышел из конторы и направился в сторону Базарной площади. Можно было сначала заглянуть на Рябиновую, к Митяю. Но час еще был довольно ранний, так что он, скорее всего еще занят своей работой помощника следователя. Но в любом случае, взглянуть на дом исправника с этим его смешным флюгером можно было и загодя. А уж потом нанести визит в земскую больницу.

Я шел по улице, прикидывая, какую выгоду я смогу извлечь из внезапного благорасположения Сергея Аполлоновича. Прежде всего, ему придется привести в порядок мой гардероб. Вряд ли он собирался явить меня дворянскому собранию в этих обносках. А нормальная одежда открывает множество новых возможностей.

Второй немаловажный пункт — условия проживания. По-хорошему, вообще бы покинуть этот дом и арендовать квартиру в доме, вроде того, в котором Александр Сергеевич живет. Но даже если Сергей Аполлонович найдет аргументы для отказа, правильно разыграв карту его «благорасположения», я смогу покинуть сырую и холодную конуру. Внешний вид и физический комфорт — это не просто капризы и «хотелки», это прежде всего мои рабочие инструменты. Чем хуже чувствует себя аркашино тело, тем хуже работает и мой собственный мозг. И если я выгляжу мальчишкой-оборванцем, то серьезных дел со мной никто вести не будет. Таковы правила игры.

Сергей Аполлонович хочет дать мне автономию?

Что ж, это возможность, от которой я не стану отказываться.

Только прослежу за тем, чтобы он и его подельники не смогли наложить свои загребущие лапы на мое имущество.

С этими мыслями я подошел к Базарной площади и собирался свернуть на Рябиновую улицу.

— Голенев! — раздался вдруг незнакомый голос. — Аркашка⁈ Не могу поверить своим глазам!

Со стороны Гостиного двора к мне приближался высокий парень, который, несмотря на весьма прохладную погоду не кутался в теплую шинель. На нем легкое драповое пальто пепельно-серого цвета. Под пальто — черный сюртук, сидящий как влитой. Пиджак застегнут на все пуговицы, а наглухо закрытый ворот подпирает стоячий воротничок без галстука, только шелковая черная лента, завязанная бантом а-ля Шиллер.

— Что за несчастье с тобой приключилось? — парень чуть нахмурил брови и оглядел меня с ног до головы. — Ты словно на каторге побывал!

Незнакомец рассмеялся, демонстрируя идеальные зубы. Порыв ветра чуть не сорвал с его головы мягкую фетровую шляпу с высокой тульей и растрепал длинные, примерно до плеч, но при этом ухоженные волосы.

— Какая все же мерзкая погода, mon cher*! — воскликнул незнакомец. — Предлагаю укрыться в каком-нибудь теплом месте и отметить нашу встречу!

Он уставился мне в лицо горящим взглядом темных глубоко посаженных глаз. Болезненный блеск такого рода бывает или у больных туберкулезом или у фанатиков.

— Никита… — сказал я вслух, чтобы проверить вспыхнувшую в голове идею о том, кто это может быть.

— Вот только не говори мне, что ты чрезвычайно занят! — немедленно отозвался парень, крепко обнимая меня за плечи. — Ни слова ни хочу слышать про твоего зануду-опекуна!

Так вот, значит, какой ты — приятель по гимназии Никита Кочкин…

Я еще раз пристально оглядел своего собеседника. Он был выше меня примерно на полголовы, смугловато-бледен, тонкие губы постоянно кривятся в полуулыбке-полуусмешке. Шелковаую черную ленту, заменяющую галстук, скалывала не какая-то там банальная подкова или жемчужина, а серебряная змея, кусающая хвост. Вместо глаза у змеи — гранат цвета запекшейся крови.

«Пожалуй, Сергей Аполлонович не сильно погрешил против истины, когда назвал моего приятеля анархистом, — подумал я. — Вряд ли это случайная змея, кусающая хвост…»

Облик Никиты был тщательно продуманным, не костюм, а сплошное политическое высказывание. Одет он был не просто богато, а с подчеркнутым англоманским шиком, смешанным с нарочитой небрежностью «лишнего человека» новой формации.

— Даже не думал, — усмехнулся я.

— Превосходно, mon cher! — воскликнул Никита, покрутив в руке трость из черного дерева с набалдашником в виде лапы грифона. Он на нее не опирался, а скорее жестикулировал, как дирижерской палочкой. — Увы, наша провинция не может похвастаться приличными ресторациями, но с этого промозглого ветра нам следует убраться прямо сейчас!

Никита повлек меня к гостиному двору. На секунду я даже подумал, что он свернет в уже известную мне чайную, но он прошел мимо и устремился дальше и довел меня до входа в подвал старинного обветшалого особняка на углу Дворянской улицы. На вывеске строгими золотыми буквами было написано «Волжский Парнас». Спустившись на три ступеньки вниз, мы попали сумеречное помещение, наполненное аппетитными кондитерскими запахами и табачным дымом. Внутри царит искусственный полумрак. Окна небольшие, забраны витражными стеклами в свинцовых переплетах — тусклое золото, гранатовый красный и бутылочное стекло. Солнечный свет, пробиваясь сквозь них, ложится на посетителей болезненными, цветными пятнами, словно в церкви или на театральной сцене. Газовые рожки уже зажжены, но горят вполнакала, шипят и отбрасывают дрожащие тени на плюшевые портьеры.

— Это лучшее место, которое я смог найти в Заволжске, — заявил Никита, уверенно лавируя между столиками. — Кстати, имей в виду, местный хозяин Ксанф только делает вид, что не понимает никакого языка, кроме греческого! Он хитрый змей, за ним глаз да глаз нужен!