Страница 39 из 151
Когда мы оторвались друг от друга, оба дышали чаще, и жар снова просыпался между нами — тихий, но настойчивый.
Взгляд скользнул вниз, где моё тело всё ещё было обнажённым, прижатым к его не менее обнажённому телу, и смущение вспыхнуло с новой силой.
Всевышние. Я могу видеть всё — каждый шрам, каждую руну, каждый дюйм его тела.
Морикай проследил за моим взглядом, и что-то в его глазах потемнело — не угрожающе, а... иначе.
Голодно.
И рука на моём боку начала плавно спускаться, оставляя палящий след на коже. Пальцы достигли бедра, сжали, и я ахнула, почувствовав, как внизу живота откликнулось — мгновенно и предательски.
Нет. Нет, нет, нет. Ты не можешь хотеть его снова. Ты едва можешь двигаться после вчерашнего!
Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждую волну удовольствия, что разбивала меня на части и собирала заново.
Оно хотело ещё.
— Морикай, — произнесла я предупреждающе, но голос вышел слабым, содрогающимся.
— Что? — Невинность в его тоне была фальшивой, но в уголках губ играла усмешка. — Я просто... держу тебя.
Рука переместилась к внутренней стороне бедра, скользнула опасно близко к тому месту, где я всё ещё пульсировала от вчерашнего.
Желудок предательски заурчал — громко, неприлично громко в этой тишине, — и я замерла, смущённо прикусив губу.
Морикай застыл на секунду, а потом из его груди вырвался звук — низкий, раскатистый, который заставил меня вздрогнуть от неожиданности.
Смех.
Он смеялся. Искренне, свободно, без той горечи, что всегда окрашивала любую его усмешку.
— Голодная? — спросил он, и я услышала тепло в его голосе, почувствовала, как уголки его губ приподнялись там, где они всё ещё касались моего лба.
— Немного, — призналась я, и щёки горели так, что хотелось спрятаться.
Он хмыкнул, и рука на моей талии переместилась выше, провела по рёбрам, остановилась на боку.
Пауза, голос стал мягче:
— Твоё тело на пределе. Ему нужна еда. Много еды.
Я не возразила, потому что он был прав. Желудок снова заныл, напоминая о том, сколько времени прошло с последнего нормального приёма пищи.
— Хорошо, — вздохнула я. — Но сначала мне нужно... одеться.
Морикай сел плавно, и крыло, которое накрывало нас, отодвинулось, впустив прохладный воздух, заставивший меня вздрогнуть.
Он мгновенно заметил и протянул руку, помогая мне подняться.
— Я могу идти сама...
— Можешь, — согласился он, направляясь к выходу из грота. — Но будешь хромать, морщиться от боли и пытаться скрыть это от меня. А я не хочу смотреть, как тебе больно, когда могу помочь.
Тон не терпел возражений, и я сдалась, обвила руками его шею, прижалась ближе.
— Властный, — пробормотала я, но без злости.
— Только когда дело касается твоего благополучия, — парировал он, и в голосе была лёгкая усмешка.
Морикай опустил меня осторожно, придерживая, пока ноги не коснулись пола, и взял платье.
— Руки вверх, — приказал он мягко.
Я подняла руки, и он натянул платье через голову — плавно, заботливо, как одевают ребёнка.
Ткань скользнула по коже — мягкая, прохладная, пахнущая чем-то травяным. Платье было длинным, до щиколоток, с длинными рукавами и скромным вырезом. Цвета тёмно-зелёного мха на древних камнях.
Морикай поправил складки, разгладил ткань на плечах, потом руки опустились к шнуровке на груди — начал затягивать неспешно, методично, и каждое касание костяшек о кожу под тканью заставляло меня вздрагивать, посылало искры жара туда, где я всё ещё была чувствительной.
Взгляд медленно, оценивающе скользнул по мне, и серебро в его глазах потемнело.
— Хорошо сидит, — произнёс он тихо, и голос был хриплым. — Лучше, чем я ожидал.
Пауза. Его взгляд задержался на ткани, что облегала мою фигуру, потом поднялся к лицу.
— Зелёный — мой любимый цвет, — добавил он почти небрежно, будто между прочим, но в голосе было что-то глубже. — В моём краю, в Крылатых Пиках, когда приходят большие грозы... небо окрашивается именно в такой оттенок. Редкий. Дикий. Невероятный.
Он замолчал на мгновение, и что-то в его взгляде потемнело — воспоминание, тоска.
— Мы называли это «цветом бури». Считали знаком силы. Обещанием ветра, что поднимет нас выше облаков.
Его взгляд вернулся ко мне, и глаза вспыхнули ярче.
— А ты... — Голос сорвался, стал тише, почти благоговейным. — Ты — воплощение той бури. Силы, что я не чувствовал столетиями. Ярости, что не гаснет даже перед лицом смерти.
Он шагнул ближе, и ладонь поднялась, коснулась моей щеки — осторожно, будто боялся, что я исчезну.
— Если бы богиня гроз сошла на землю и приняла смертный облик... она была бы тобой, Верена. Прекрасной. Смертоносной. Неукротимой.
Голос сорвался на последнем слове, стал почти рычанием, и я почувствовала, как его тело напряглось, как крылья дёрнулись за спиной, словно готовые распахнуться и накрыть меня, спрятать от всего мира.
Дыхание застряло в горле. Сердце билось так громко, бешено, отчаянно, что я была уверена — он слышал каждый удар, чувствовал, как моя кровь пела в ответ на его слова, его близость.
Он видел во мне не слабую девушку, спасённую из огня.
Он видел бурю. Силу. Богиню.
И я хотела быть именно этим для него. Хотела так сильно, что это пугало.
— Спасибо, — прошептала я, и опустила взгляд, не в силах выдержать его интенсивность.
Он наклонился, поднял что-то ещё с пола — ленту, простую, серого цвета.
— Повернись, — попросил он.
Я послушалась, и он собрал мои волосы — осторожно, распутывая узлы, — и начал заплетать.
Движения были неожиданно умелыми, уверенными, и я замерла, чувствуя, как его руки скользят по прядям, касаются затылка, шеи, оставляют горящие следы.
— Ты... умеешь плести косы? — спросила я удивлённо.
— У меня была сестра, — ответил он тихо, и в голосе промелькнуло что-то болезненное. — Давно. Очень давно. Она любила, когда я заплетал ей волосы перед боем. Говорила, что это приносит удачу.
Горло сжалось от его слов, и я не смогла сдержать вопрос:
— Что с ней случилось?
Он замер, руки застыли в моих волосах, и несколько секунд молчал.
— Она превратилась в камень одной из первых, — произнёс он наконец, и голос был пустым и выжженным. — Ей не пришлось мучиться веками. Не пришлось смотреть, как все остальные медленно умирают. Проклятие было не для неё.
Пауза. Я услышала, как он сглотнул.
— Оно было для меня.