Страница 18 из 151
К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.
К колену.
А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.
Я не дышала.
Не могла.
Потому что это было чрезмерно... много.
Близко. Интимно. Странно.
Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.
Потом он взял одну из кожаных полосок.
— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.
Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.
Его руки. На моём бедре.
Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.
Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.
Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.
— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.
Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.
Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.
Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.
Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.
Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.
И задержался.
Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.
Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.
Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.
— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?
Эффект был мгновенным.
Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.
Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.
— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.
И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.
Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.
Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:
— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.
Я хмыкнула, коротко, без юмора.
— Склепы? Серьёзно?
Голос вышел суше, чем я ожидала.
— Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?
Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.
— Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.
Я шагнула ближе, вызывающе поднимая подбородок.
— Мёртвые не пугают меня. Никогда не пугали. Они спокойнее, честнее и добрее, чем большинство живых, которых я знала.
Пауза. Я наклонила голову, позволяя усмешке стать острее.
— Так что если думал произвести впечатление угрозами о склепах... попробуй что-нибудь другое. Это не сработает.
Секунда тишины.
Он смотрел на меня, и я видела, как выражение его лица менялось на глазах. Удивление сменилось чем-то другим.
Интересом. Настоящим, живым, который заставил серебро в его глазах засветиться ярче.
Потом уголок его рта пополз вверх, медленно, превращаясь в кривую усмешку, которая была почти... восхищённой.
— Боги и демоны, — пробормотал он, качая головой. — Ты действительно другая.
Он выпрямился, и крылья дёрнулись за спиной.
— Хорошо. Без угроз склепами, — голос стал легче, почти насмешливым. — Пойдём посмотрим на выход. Может, лес испугает больше, чем мертвецы.
Он развернулся и начал подниматься по лестнице.
Я последовала, и на губах играла довольная улыбка.
***
Мы поднялись по лестнице и прошли через лабиринт коридоров. Он вёл уверенно, я следовала, пытаясь запомнить путь, но всё сливалось: поворот налево после колонны с ангелом, чьё лицо стёрлось временем; направо у той арки с треснувшим замковым камнем; вверх по короткой лестнице с пятнадцатью ступенями.
Безнадёжно. Я никогда это не запомню.
Ещё один длинный коридор. Ещё две лестницы вверх. И наконец Морикай остановился перед массивной дверью, дубовой, почерневшей от веков, покрытой резьбой, которая когда-то была детальной, а теперь стёрлась до неразличимых контуров.
Ангелы? Крылья? Битва? Невозможно сказать.
Он толкнул её одной рукой, легко, будто тяжёлое дерево весило не больше пера. Петли взвыли протестом, дверь распахнулась, и утренний свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака коридоров.
Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, пока они не привыкли к яркости.
Мы вышли на ту самую площадку, где он приземлился ночью, широкую, треснувшую, заросшую мхом. Но с другой стороны. Влажная зелень была скользкой даже сквозь толстую шерсть чулков, и я двигалась осторожно, боясь поскользнуться.