Страница 109 из 151
Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него — на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, — и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.
Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.
Что всё — каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь — было ложью.
И я не могу ему сказать правду. Никогда.
Крик вырвался из груди — долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.
Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.
— Кричи, дорогая, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Это ничего не изменит.
Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.
Серебристо-зелёные глаза горели довольством, с чем-то похожим на нежность.
— Теперь ты моя, Верена, — голос был почти ласковым. — Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.
Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.
Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.
Морикай мёртв.
Он думает, я убила.
Ничего больше не важно.
Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.
Пустота.
Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.
Ушёл из жизни, думая...
И тогда что-то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что-то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.
Он убил его.
Дориан убил Морикая.
Обманом. Подло. Моими руками.
И теперь тащит меня, как добычу.
Ярость взорвалась — белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:
Убить.
Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.
И я набросилась на него.
Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.
Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.
— Ты убил его! — крик вырвался хриплым, надломленным. — Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!
Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.
Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе — он назад, я на него, — покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.
Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.
Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.
На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.
— Вот она, — прошептал он, и в голосе звучало восхищение. — Вот моя яростная богиня. Наконец-то проснулась.
Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался — лёгкий, почти радостный.
— Да, — выдохнул он. — Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.
Рука поднялась, и я не успела увернуться.
Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке — моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.
— Но непокорных, — добавил он холодно, — нужно учить.
Второй удар — сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что-то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.
Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.
— Встань, — скомандовал он.
Я плюнула ему в лицо — кровью, заполнившей рот.
Удар пришёлся в живот — жёсткий, выбивающий воздух, — и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.
Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.
— Нет! — крик вырвался хриплым. — Отпусти! Отпусти, ублюдок!
Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.
Он пошёл дальше по коридору — быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, — и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.
— Кричи, дорогая, — сказал он весело. — Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.
— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — крик разорвал горло. — НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!
— Знаю, — ответил он мягко. — И это прекрасно.
Дверь распахнулась — я услышала скрип петель, — и нас окутал тёплый воздух, тяжёлый от запаха роз и чего-то сладкого, дурманящего.
Комната.
Его комната.
Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.
Нет. Не здесь. Не с ним.
— НЕТ! — крик стал отчаяннее. — ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!
Дориан бросил меня на кровать — я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, — и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.
Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам — одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.
— Тише, — прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. — Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — крик сорвался на рыдание. — УБЬЮ! КОГДА-НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!