Страница 10 из 151
Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём не было нежности. Только оценка. Изучение.
Как торговец оценивает товар на рынке.
— Ты — О'Киф. Род некромантов. Древний, могущественный, проклятый. Я чувствовал твою силу на площади, когда ты стояла в огне. Тёмная. Холодная. Мёртвые под землёй шевелились, откликаясь на зов твоей ярости.
Произнёс он, и это не был вопрос, а утверждение, холодное и окончательное.
Что?
Я открыла рот, чтобы возразить, сказать ему, что он ошибается, что магии нет и никогда не было, но он продолжил, не давая мне вставить слово:
— Твоя кровь может оживлять мёртвое. Возвращать жизнь тому, что было потеряно. Я знаю это. Я чувствую это даже сейчас. Силу, дремлющую в твоих венах, ждущую, когда ты разбудишь её.
Его взгляд сузился, впился в меня, словно пытаясь заглянуть глубже, увидеть то, что я сама не видела.
— Ты спасёшь меня, ведьма. Найдёшь способ обратить проклятие, снять его с моего крыла. Вернёшь то, что было украдено.
Его рука опустилась на моё горло. Не сжимая, не душа, просто лежа там, тяжёлая и горячая. Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей бешено, панически, выдавая страх, который я пыталась скрыть.
— Или умрёшь, пытаясь.
Моё сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит каждый удар под своими пальцами, чувствует, как страх пульсирует в моих венах.
Но не только страх был там.
Гнев. Ярость. Отчаянное, упрямое желание не сдаваться, не покоряться, не позволить ему думать, что я сломлена.
Я подняла подбородок (с усилием, против инстинкта спрятаться, сжаться) и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, не моргая.
— Ты ошибаешься. У меня нет магии. Никогда не было. Только имя. Только проклятая репутация, за которую меня жгли.
Голос дрогнул на первом слове, но потом окреп, стал тверже.
Холодное серебро потемнело до оловянного.
— Лжёшь.
— Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что-то, что объяснило бы, как её разбудить!
Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.
Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:
— Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!
Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:
— Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!
Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.
Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что-то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.
Потом его губы растянулись в улыбку.
Не добрую. Не успокаивающую.
Хищную. Жестокую. Обещающую боль.
— Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.
Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.
Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем-то острым, как сера или пепел.
— Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.
Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.
— Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.
Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:
— А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...
Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.
— ...тогда узнаешь, почему меня когда-то называли Карателем.
Моё дыхание застряло в горле.
— Что?
Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.
— Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.
Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.
Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.
— Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...
Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.
— ...она всегда голодна.
Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.
У меня нет выбора.
Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.
Вернуться в Ашфелл — смерть на костре. Бежать — смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему — смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.
Или...
Или согласиться. Выиграть время. Найти способ использовать ситуацию, выжить достаточно долго, чтобы найти выход, сбежать, или (если повезёт) найти в его библиотеке то, что поможет разбудить магию, которой, может, никогда не существовало.
Выживание — это не сдача. Это стратегия.
Я выдохнула долго, заставляя голос звучать ровно, без дрожи:
— Хорошо. Сделка.
Его брови приподнялись. Удивление было очевидным, словно он ожидал большего сопротивления, большей борьбы.
— Просто так?
В голосе послышалось недоверие.
— Я не дура. У меня нет выбора. Ты сильнее, быстрее, и я в твоём доме, на твоей территории. Спорить бессмысленно.
Ответила я, держа его взгляд, не отводя глаз, не моргая.
Пауза. Я набрала воздуха, собираясь с духом.
— Но у меня есть условия.
Удивление стало явным. Он отступил (минимально, всего на дюйм) но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью, почувствовать, что могу дышать без его жара, давящего на меня.
Уголок рта дёрнулся вверх. Почти улыбка, но с чем-то опасным в ней.
— Смелая. Мне это нравится. Говори свои условия, Верена О'Киф.
Произнёс он, и в голосе слышалось одобрение, настоящее и неожиданное.