Конфидент

Глава 20

Я вынул терцероль из кармана и положил на стол.

Несколько человек разом отступили, Вишневский тоже подался назад, а Завадский замер у него за плечом, не сводя глаз с пистолета. Я убрал руку с рукояти и откинулся на спинку стула, показывая, что стрелять ни в кого не собираюсь.

— Моё имение останется при мне, — сказал я. — Но это не значит, что мне больше нечего поставить.

— И что же это? Жилетный пистоль? — ехидно поинтересовался Вишневский.

— Моя жизнь, — просто сказал я, и над столом воцарилось молчание, а мои слова будто повисли в воздухе.

— Иду ва-банк, — продолжил я, пользуясь тишиной и замешательством всех присутствующих. — Если я выиграю следующую партию, мне возвращается всё, что я проиграл сегодня, старый долг считается погашенным, а банк переходит ко мне. Если проиграю… То напишу записку и застрелюсь прямо здесь.

Поначалу никто, кажется, не понял, что именно я предложил.

Потом до гостей дошло.

По гостиной прошёл гул. Кто-то выругался, одна из дам испуганно охнула. Господин в гвардейском мундире, до этого наблюдавший за игрой из второго ряда, протиснулся вперёд и уставился на меня так, словно проверял, не пьян ли я. Пришлось выдержать его взгляд. Вина я за весь вечер выпил меньше, чем некоторые успели пролить на скатерть.

Бергер медленно поднялся.

— Никакой игры не будет, — объявил он. — Это мой дом и мой стол. Я приглашал вас решить спор, а не присутствовать при самоубийстве.

— Поздно, Евгений. Ставка предложена при свидетелях, — качнул я головой.

— Ты ещё ничего не подписал.

— Моё слово не нуждается в подписи.

Он стиснул набалдашник трости. По его лицу было видно, что он готов приказать слугам убрать карты и выставить всех за дверь. Вот только этим он ничего бы не исправил. Я предложил ставку вслух перед двумя десятками дворян. После такого нельзя было выпить воды, немного успокоиться и объявить, что я передумал.

— Господин Вишневский ещё не принял её, — процедил Бергер.

Все посмотрели на банкомёта.

Тот уже успел прийти в себя. Он перевёл взгляд с терцероля на пустое место передо мной, где ещё недавно лежали мои деньги.

— Ваша смерть, Александр Алексеевич, не возместит мне проигранной суммы. Ни прежней, ни сегодняшней. Предложение, бесспорно, производит впечатление, но ценности для меня не имеет, — очень спокойно сказал он. Однако не успел он договорить, как его практически перебил Завадский.

— Принимается, — хрипло произнёс он.

Вишневский обернулся.

— Прошу прощения?

Завадский вышел из-за его стула. Он смотрел только на меня, и в этот раз ненависть на его лице была открытой, он даже не пытался притворяться.

— Если господин Дубравин проиграет и исполнит своё слово, я выплачу вам всё, что он должен, — произнёс Завадский. — Старый долг и сегодняшний проигрыш. Полностью.

— Сумма вам известна?

— Более чем. Я дам письменное обязательство.

Вишневский нахмурился. Предложение явно оказалось неожиданным даже для него. Он ожидал унижения, скандала, возможно, имения, которое потом пришлось бы долго продавать. Вместо этого ему предлагали получить все деньги сразу и вдобавок посмотреть, как я вышибу себе мозги.

Для Завадского последнее, судя по его лицу, имело куда большее значение, чем сумма.

Бергер шагнул к нему.

— Вы хорошо подумали?

— Ваше сиятельство, господин Дубравин сам назвал условия. Я лишь сделал их приемлемыми для второй стороны. Или вы считаете, что его слово имеет силу только до той минуты, пока не находится человек, готовый ответить согласием?

Этого он мог не говорить. Бергер и без того всё понимал.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем граф отнял руку от трости.

— В таком случае условия будут записаны полностью. Никаких устных обещаний и превратных толкований после игры.

Вишневский ещё раз посмотрел на Завадского.

— Вы действительно готовы отвечать за всю сумму?

— Готов. Подавайте бумагу.

Бергер подозвал слугу и велел принести письменный прибор. За столом освободили место. Карты и деньги сдвинули в сторону, промокшее от вина сукно вытерли салфеткой. Один из гостей попытался заговорить со мной, но Бергер остановил его движением руки.

Отговаривать меня больше никто не стал.

Слуга поставил на стол чернильницу, положил перо и несколько листов. Писал один из приглашённых, служивший по статской части и, по всей видимости, привыкший составлять бумаги. Он долго подбирал выражения, дважды зачёркивал написанное и, наконец, прочёл условия вслух.

Если выигрывал я, Вишневский возвращал мне весь сегодняшний проигрыш, отдавал банк и признавал прежний долг полностью погашенным. Все расписки и прочие бумаги, касавшиеся этого долга, буде таковые имелись, подлежали уничтожению немедленно.

Если выигрывал Вишневский, я должен был оставить предсмертную записку и без промедления застрелиться из лежавшего на столе терцероля. Завадский в таком случае обязывался выплатить Вишневскому мой старый долг и те деньги, которые я проиграю в этой ставке.

При словах «застрелиться» женщина у окна всхлипнула и вышла из гостиной. Следом потянулись ещё несколько дам. Мужчины остались почти все. Некоторые держались мрачно, иные, напротив, смотрели с напряжённым любопытством, какое люди обычно испытывают, когда несчастье происходит не с ними.

— Ещё одно условие, — сказал я. — Одна ставка. Одна талия. Если выбранная карта выпадет разом с обеих сторон, метание повторяется. Никаких половин банка.

— Согласен, — отозвался Вишневский. — Нам действительно нужен определённый исход. Полумеры тут будут неуместны. Не можете же вы застрелиться наполовину, — хмыкнул он.

Условия дописали.

Первым поставил подпись Завадский. Даже не перечитал бумагу, только обмакнул перо и размашисто вывел фамилию. Вишневский оказался осторожнее: взял лист, внимательно просмотрел каждую строку и лишь после этого расписался. Я сделал то же самое.

Затем подписались свидетели.

— Записку тоже сейчас, — потребовал Завадский. — После поражения у него может не хватить решимости.

Я посмотрел на него.

— Решимости у меня хватит. Но написать могу и сейчас.

Мне подали чистый лист.

Вот тут стало по-настоящему неуютно.