Конфидент

Глава 11

Немного придя в себя, я выпрямился на сиденьи и посмотрел на отца Филарета.

— Выглядит так, будто вы за мной следите.

Старец пожал плечами.

— А ты, сын мой, будто бы тому не рад?

Я покосился на задёрнутую шторку, за которой остались Вишневский, братец покойного Завадского и ещё двое господ. Карета уже свернула с пустынной улицы, и теперь за окном теснились обычные петербургские дома.

— Именно сейчас — пожалуй, что и рад. Но если взять в общем…

— Христос терпел — и нам велел. Так что и тебе придётся, сын мой.

Я хмыкнул. Ответов от него, разумеется, можно было не ждать. Вопросов тоже. А говорить всё, что я думаю о людях, превративших слежку в проявление заботы, было себе дороже. Иногда лучше промолчать.

Карета долго кружила по улицам. Судя по тому, как менялся стук колёс, мы успели побывать и на брусчатке, и на деревянных мостовых, и в грязи. Занавески были задёрнуты, а пытаться запоминать повороты не имело смысла — я слишком давно не был в городе, да и пока жил в нём, не сказать, что знал Петербург досконально. Так что если отец Филарет намерен был меня запутать, это ему удалось.

Наконец, колёса загрохотали по деревянному мосту, потом под ними снова захлюпала грязь. Карета сделала ещё несколько поворотов и остановилась.

— Приехали, — сказал Филарет.

Он кивнул на дверцу.

Я выбрался наружу и лишь тогда понял, куда меня привезли.

— Кладбище? Смоленское…

— Вижу, долгая дорога не сбила тебя с толку.

— Пока не знаю. Вы же меня сюда не хоронить привезли?

Филарет пропустил вопрос мимо ушей. Он неспешно сошёл с подножки, опёрся на трость и поковылял к небольшой часовне, притулившейся в стороне от главных дорожек. Кучер дождался, пока мы отойдём, чтоб не запачкать нас грязью, и тронул лошадей.

На кладбище было безлюдно. Между могилами тянулись мокрые дорожки, От канав и ближайшей речки тянуло сыростью. Кажется, недавно тут прошёл дождь. Всегда удивлялся, как выборочно погода играла с Петербургом, и этот раз был не исключением.

Мы шли вглубь кладбища, и я едва поспевал за, казалось бы, хромым и опирающимся на трость Филаретом. Мне бы так в его годы…

Впереди показалась часовня — простая деревянная постройка с двускатной крышей и маленькой главкой под крестом. Филарет простучал тростью по настилу перед ней и толкнул дверь. Та со скрипом отворилась, пропуская его внутрь. Мне не оставалось ничего, кроме как проследовать за ним. Переступив порог, я на миг задержался, оглядываясь по сторонам.

Помещение, как ему и следовало, пропахло воском, сырым деревом и ладаном. Перед иконами стояли тонкие свечи и теплились лампадки. Пожилой служка ковырялся у свечного ящика. На наше появление он никак не отреагировал, лишь посторонился и отвернулся, старательно не глядя на нас.

Филарет проследовал вглубь помещения, открыл неприметную дверцу и скрылся за ней. Служка продолжал ковыряться со свечами, словно целые процессии таинственных гостей здесь появлялись ежедневно. Я пошёл следом за Филаретом.

За дверью оказалась тесная комната с одним крошечным окошком под потолком. Здесь уместились стол и три стула. На стене висела икона. Больше не было ничего. А вот люди — были. Рассевшись на стульях за столом, нас ждали ещё двое старцев.

Отец Филарет уселся между ними на свободный стул, положил обе ладони на набалдашник трости и замер. Мне, по всей видимости, предлагалось стоять, как нашкодившему школяру перед учителями гимназии.

Ну что ж, постоим.

Некоторое время мы разглядывали друг друга.

Слева от Филарета сидел высокий старик с длинным узким лицом и совершенно белой бородой, аккуратно расчёсанной надвое. Его чёрная ряса была чиста, на груди висел тяжёлый серебряный крест. Руки лежали на столе неподвижно, и лишь большие тёмные глаза на высохшем лице медленно осматривали меня с головы до ног.

Второй был ниже и тучнее. Он дышал тяжело, с присвистом, и постоянно тёр большим пальцем край медного наперсного креста. Взгляд у него был тяжёлый и недовольный, как у чиновника, которому принесли неправильно составленное прошение.

Интересная собралась компания. И что им всем так срочно от меня потребовалось?

Старцы продолжали меня так пристально разглядывать, что я даже почувствовал себя неловко. Мой сюртук измялся во время бегства, шляпу я мял в руках, подобно Ерофеичу, а на сапогах осталась дворовая грязь. Вид у меня был не самый внушительный, но тут уж как есть. Побегай они по дворам, выглядели бы не лучше.

Пауза затянулась. Я понемногу начал терять терпение и первым нарушил молчание.

— Святые отцы, — довольно дерзко начал я, обведя взглядом собравшихся, — кажется, вы хотели со мной о чём-то поговорить?

Филарет кивнул.

— Хотели, сын мой. И я, и братья мои.

— А имена у этих братьев имеются?

То ли смелости я набрался, то ли наглости… Похоже, всё же второго.

— Есть, как не быть, — ответил Филарет. — Да только тебе они без надобности. Многие знания — многие печали.

— Допустим, — я покорно кивнул. — Но давайте тогда перейдём к делу, святейшие господа. Я очень благодарен, что вы выручили меня из довольно щекотливого положения, однако у меня на сегодня остались ещё дела, и если…

— Помолчи, — резко оборвал меня Филарет.

Он сказал это совсем негромко, но столь внушительно, что язык я прикусил. Снова воцарилась тишина. В комнате стало слышно тяжёлое дыхание тучного старца.

— Так вот ты каков, Александр Алексеевич Дубравин, — произнёс, наконец, высокий. Голос у него оказался низким и неожиданно сильным. Он откинулся на спинку стула и ещё раз осмотрел меня, теперь уже сверху вниз. — Любопытно.

Он произнёс это так, словно разглядывал необычного жука, пойманного под камнем.

— И чем же я вам так любопытен, отче? — не преминул поинтересоваться я.

— Ну, как бы тебе сказать, сын мой, — высокий слегка наклонил голову. — Не каждый может похвастаться таким списком подвигов… Орду от своей деревни ты отвадил, водителя уничтожил. В Старой Руссе на след отступников вышел и сильнейшего из них сразил. В Порхове тоже в стороне не остался. И вот теперь благодаря тебе тот, кто возглавлял то нападение, сидит в застенках у брата нашего Евстахия. Как же после этого нам тобой не заинтересоваться?

— Не то чтобы благодаря мне. Я просто рядом оказался, — замялся я.