Страница 53 из 79
Глава 33
Я не помню, как прошел тот месяц.
Точнее, я помню все, но это «все» похоже на киноленту, которую кто-то прокручивает в замедленной съемке, вырезав звук. Я лежала в своей комнате в доме родителей. Смотрела в стену. Мама приносила еду, я не притрагивалась. Папа заходил, садился на край кровати, гладил мою руку своей тяжелой ладонью и многозначительно молчал. Его молчание больше не казалось тяжелым. Мне вообще ничего не казалось.
Заин приезжал каждый день. Смотрел на меня волком, порывался ехать к Демону и «поговорить по-мужски». Жадия его останавливала. Умница Жадия. Она единственная, кажется, понимала, что никакой разговор по-мужски мне уже не поможет. Что меня уже не собрать…
Калимат приходила. Сидела рядом, говорила что-то о своих проблемах, о детях, о муже… Она преднамеренно избегала тему Демона, да я у нее и не спрашивала. Зато каждый мое движение словно бы записывалось ей на внутреннюю пленку. Наверное, выглядела я и правда жалко и ничтожно, раз все робко замолкали в замешательсве, глядя на меня…
Я слышала ее голос, как сквозь вату. Однажды она не выдержала, разрыдалась сама и убежала… Наверное, ей было страшно смотреть на меня. На то, во что я превратилась.
А я превратилась в ничто.
Потому что пережить то, что случилось - это нереально. Когда в тебя стреляют - это больно. Очень. Но та боль - физическая, ее можно перетерпеть, можно залечить, можно зашить. А тут... Он отрезал себя от меня. На живую. Без наркоза. Без скальпеля. Просто взял и вырвал с мясом ту часть меня, которая была им. Это поймут только хирурги…
Когда-то совсем недавно я еще горела своим делом, профессией мечты, а сейчас… сейчас ничего не интересовало.
Хотя вру. Интересовало. Когда никто не видел, ничтожно трусливо, жалко я маниакально рыскала по интернету в надежде накопать хоть что-то на него. И накапывала… Он то и дело мелькал с этой сукой на страницах гламурных пабликов- они вели активную жизнь, все время тусили по клубам и известным ресторанам. Он словно бы кичился ею, выгуливал, как трофей. Наверное, она и была трофеем- яркая, интересная, известная модель с контрактами в Париже… Кто я на ее фоне? Живущая под постоянным присмотром родителей кавказская девочка, мечтающая о семейном счастье и состоятельности в профессии. Наверное, таким ярким мужчинам, как Демон, я и правда не была интересна на длительный срок… Так, он получил то, что было во мне вкусно- мою невинность, некую сатисфакцию перед моим отцом, а дальше наши пути разошлись. Я понимала, о чем говорил Демон, когда объяснялся передо мной. Условно, он и правда не хотел брать за меня больше ответственности. Ему не нужна была драма. Ему нужен был праздник, который с лихвой давала эта его пассия…
Мне нужно было отпустить его. Да, для всего мира я отпустила, но внутри… Я думала, что умру. Честно. Лежала и ждала, когда сердце просто остановится от этой боли, которая не заканчивалась. Но оно, предательское, все билось и билось. Тупая, выносливая мышца…
Потом пришла Зарема. Его настоящая мать.
Я услышала ее голос внизу, но даже не пошевелилась. Пусть. Все равно теперь. Она поднялась, села рядом. Зарема ничего не говорила. Вот так сидела, сидела, а потом вдруг… заплакала…
Я почувствовала, как ее рука гладит меня по волосам. Ласково, осторожно. Как в детстве, когда мама гладила, а я притворялась спящей.
- Девочка моя, - прошептала она. - Прости его, если сможешь. Но себя не теряй. Не смей терять себя, слышишь?
Я не ответила. Даже не пошевелилась.
Внутри происходил какой-то свой процесс, которому я не могла дать пока определение…
Меня до ярости начинала напрягать эта приторная забота и сочувствие. Они удушали меня. Они делали настолько беспомощной и жалкой… Иногда мне казалось, что я уже ненавижу всех…
А потом, в один день, я проснулась и поняла: или я сейчас встану, или я действительно умру здесь. Не от раны. От того, что позволяю этой пустоте сожрать меня.
Что-то внутри вдруг перещелкнуло… А может это солнце как-то так резво, настырно, ворвалось в мою жизнь с надвигающей весной…
Я села на кровати. Голова кружилась, ноги не слушались. Первый раз за месяц я подошла к зеркалу. На меня смотрела чужая женщина. Бледная, худая, с потухшими глазами. Трупы и то выглядят веселее…
- Ну и дерьмо же ты, Тома, - сказала я своему отражению. - Раскисла. Позволила ему себя убить. А кто ты без него? Жалкое подобие?
Внутри что-то щелкнуло. Нет, не боль. Что-то другое. Злое. То, что делало меня большим Демоном, чем он сам был…
Я купила билет в Эмираты, никому не сказав. Собрала вещи за десять минут. Написала маме записку: «Уезжаю. Не ищите. Вернусь, когда приду в себя». Пора было выбираться из этого гиперконтроля, который меня убивал.
Оставила телефон выключенным. Никому ничего не сказала…
Самолелт, пустота в иллюминаторе. Солнце, которое слепит глаза, когда выходишь в Дубае. Жара, обжигающая кожу после промозглой российской зимы…
Я заселилась в «Атлантис».
Туда, куда мы должны были приехать с ним вместе. Наш медовый месяц, который так и не случился. Смешно. Горько до скрежета зубов.
Я ходила по этому отелю, как призрак. По тем дорожкам, по которым мы должны были ходить вместе. Заходила в рестораны, где он должен был кормить меня клубникой. Смотрела на океанариум, где мы должны были дурачиться, как дети. И внутри меня что-то горело. Догорало. Выжигало себя до пепла. Я словно бы сначала создавала в голове иллюзорную картину того, как могло бы быть между нами тут, проживала эту сцену, делала из нее умозрительную фотографию и сжигала…
Это был не отдых. Это была экзекуция. Я намеренно шла по самым болезненным точкам, по тем местам, которые должны были стать нашими, и говорила себе: «Смотри. Этого не будет. Никогда. Привыкай. Выжигай»…
Пустота внутри стала какой-то... звонкой. Как натянутая струна. Или как лезвие ножа.
На третий день я пошла в тату-салон.
Я знала, куда иду. Знала, что хочу сделать. Когда я сняла футболку перед мастером, он побледнел. Его взгляд уперся в шрам. Едва зарубцевавшийся, розовый, уродливый шрам от выстрела. Место, откуда хирурги вытаскивали пулю, предназначенную ему.
- Это... - начал он, бледнея.
- Просто делай, - оборвала я. – Рисуй! Клейми!
Я попросила половину сердца. Только половину. С неровным, оборванным краем, будто его оторвали в дикой спешке, вырвали с мясом. Без второй половинки. Ее просто нет больше.