Страница 72 из 91
Видя, что сделка совершена, лавочник сделался еще ласковее: — Почтенный хозяин, неужто не порадуете куском цветной бязи вашу маленькую барышню?
Ганс-Старший опустил глаза и посмотрел на Ильзу, которая к этому времени уже выбралась из своей корзины, уцепилась ручонками за край высокого прилавка и, привстав на цыпочки, со всевозможным прилежанием вытягивала шею, заглядывая внутрь лавки. Взгляд отца потеплел: его дочка за все свои шесть лет еще ни разу не носила яркой, цветной одежды. Была не была, сегодня он купит целый свиток! — Ладно, — обернулся Ганс к парню за стойкой. — Давай и рулон этой твоей тонкой бязи, гулять так гулять.
Лавочник аж расплылся в широкой улыбке. Обычно деревенские мужики, коли и забредали за тонким сукном, брали от силы локоть-другой — девке на ленты да на воротник. Кто бы мог подумать, что этот простой с виду крестьянин с коромыслом заберет целый свиток разом! Не зря старый мастер в лавке говаривал:
«По одежке гостя не суди, встречай каждого с поклоном — и кошель твой никогда не опустеет»
.
Впрочем, лавочник ошибся в своих мыслях. Ганс-Старший впервые в жизни покупал ткань на городском рынке: хоть он и слышал слова парня про продажу в розницу по локтям, в его упрямой крестьянской голове просто не было такой мерки — коли брать вещь в дом, так брать целым рулоном!
Пока взрослые считали деньги, Ильза, вдоволь наглядевшись на полки, наконец выбрала то, что было нужно ей самой. — Батюшка! — девчушка изо всех сил дернула отца за край кафтана, указывая пальчиком на дальний угол. — Купи мне еще вон того сукна, темно-синего! Я хочу, чтоб матушка сделала мне из него настоящий полог для кровати!
Как только Ильза упомянула полог, Ганс-Старший тут же вспомнил: в их доме лишь одна старая, изъеденная временем москитная сетка. — Ладно, — тут же отозвался он, обращаясь к лавочнику: — Потрудись отмерить нам еще и этого синего холста.
Лавочник, видя, что гость разошелся не на шутку, сделался еще услужливее: — Почтенный хозяин, коли на полог берете, лучше возьмите вот эту «летнюю» ткань. Она куда легче и дышит лучше, в жару под ней не задохнетесь. — А ту тонкую бязь, что барышня присмотрела, лучше пустить на верхнюю одежду да на постельное белье, в самый раз будет.
После слов лавочника Ганс вспомнил, что в доме у них всего одна постель на всех. — Хорошо, и того, и другого бери! — решительно кивнул он. — И в придачу — две ватных перины. — Будет сделано! — лавочник сноровисто закидывал товары в узлы и щебетал: — У вас глаз — алмаз, господин! — Из этой красной бязи выйдет дивное одеяло, а синяя — на подкладку пойдет, красота неописуемая! — А из остатков «летней» ткани на полог еще и на два полных кафтана останется — и вам, и вашей юной барышне на обновки хватит.
Ильза, услышав, что отец с ней будут при обновках, а матушка Марта — нет, тут же дернула отца за рукав: — Батюшка, матушке тоже купи красивую ткань на платье! Лавочник тут же подхватил: — Дочка-то у вас какая почтительная!
Эта похвала Илье была для Ганса слаще меда — куда приятнее, чем когда хвалили его самого. Он одобрительно похлопал дочку по плечу: — И то верно, дочка у меня самая заботливая. Выбирай сама, какую ткань для матушки взять. Ильза, долго не думая, выбрала для Марты рулон темно-красной, благородной бязи.
Когда пришло время платить, счет вышел немалый: простой холст — тысяча двести грошей, три рулона бязи — шесть тысяч, «летняя» ткань — восемьсот пятьдесят, да два тюка ваты — еще пятьсот. Всего вышло восемь тысяч пятьсот пятьдесят грошей, что составляло почти девять серебряных монет! Ганс-Старший, вздыхая о том, как дорого обходится жизнь в городе, достал из корзины два тяжелых серебряных слитка.
Видя, как простой крестьянин легко расплачивается серебром, лавочник внутри себя лишь диву давался: недаром хозяин наказывал в этом сезоне обходиться с деревенскими не хуже, чем с городскими господами. Видать, слухи верны — те, что торгуют барбарисом, озолотились по-настоящему.
Забрав сдачу в одну связку да четыреста пятьдесят грошей, Ганс-Старший наконец успокоился, серебро в его кармане было настоящим. Поскольку вещей набралось видимо-невидимо, Ганс оставил узлы на хранение в лавке, решив сперва нанят упряжку.
По соседству с извозчиками располагалась мебельная лавка. У самого входа стояли новенькие, сверкающие свежим красным лаком ночные горшки. Ильза тут же уцепилась за край прилавка и потребовала у отца купить сразу три штуки: два ей лично, и один — матушке. Тогда у них всегда будет сменный запас, чтобы пока один стоит в комнате, другие грелись на солнышке, дезинфицируясь от нечистот. Ганс-Старший решил, что дочка просит горшки в каждую комнату, и спорить не стал. Когда лавочник назвал цену в двести грошей за штуку, он даже бровью не повел: — Заверни три!
Лавочник, хоть и удивился, что деревенскому мужику нужно столько горшков разом, вопросы задавать не стал — может, он кому-то в подарок берет. Пока парень упаковывал товар, Ильза потянула отца дальше: — Батюшка, купи мне еще низкий столик! Ганс засмотрелся на красный лак, но тут его взгляд приковало нечто более внушительное: длинный резной стол, установленный на два массивных пятидверных комода. На такой можно было поставить и еду, и родовые вещи, под ним нашлось бы место для восьмиугольного стола, а в комодах — для хранения драгоценного сахара и печенья. Ганс смотрел на это великолепие и представлял, как пустоватая гостиная в его доме в один миг превратится в достойную залу.
— И почем же этот стол? — спросил он. — Три серебряных, господин! — ответил лавочник. Ганс прикинул: дороговато. Его отцу в деревне такой стоил всего двести грошей, правда, дерево своё было... Лавочник же, видя сомнение в глазах клиента, тут же завел песню про лакировку, сквозь которую видно отражение, да про редкое «красное дерево», которое само по себе пахнет и отпугивает всякого червяка. Ганс сунул нос в открытый ящик — и правда, потянуло тонким, дорогим ароматом.
— Батюшка, батюшка! — звала его Ильза из глубины лавки. Ганс обернулся и увидел, что дочка забралась на кровать с резными столбиками. — Купи мне эту кровать, я такую хочу! — закричала девочка. Ильза давно мечтала спать на деревянной кровати. Зимой-то шкаф-кровать была хороша, а вот летом — душно, ни малейшего ветерка. Домашная кровать была узка — всего два фута, Ильза с нее то и дело падала.