Страница 59 из 91
Глава 22. Не вино пьянит человека, человек пьянеет сам
Не вино пьянит человека, а собственная радость. Ганс-Старший сегодня был счастлив так, как никогда прежде в жизни. Этот день стал для него самым важным, самым памятным рубежом.
Исполнилось ему в этом году тридцать пять лет. По строгим законам здешней крестьянской общины, мужчина к этим годам обычно успевал лишь трижды побывать в роли главного виновника большого торжества.
Первый раз случился, когда праздновали его первый год от рождения, но Ганс тогда был слишком мал и ничего из того пира не помнил. Второй раз был, когда справляли его свадьбу с Мартой. Но тогда, в молодые годы, Ганс-Старший втайне был глубоко недоволен тем, что ему, первенцу, сосватали девицу из столь бедного, незнатного рода; он всё горько думал про себя, что будь жива его покойная матушка, она ни за что не допустила бы такого неравного брака. В день свадьбы на сердце у него скребли кошки, душа исходила горечью, а ему приходилось натягивать на лицо праздничную улыбку ради гостей. Позже, когда жизнь пошла наперекосяк и нужда прижала их к земле, Ганс и вовсе старался не вспоминать ту первую брачную ночь.
И вот теперь наступил третий раз, праздник поднятия матицы.
И этот пир не имел ничего общего с прежними унылыми застольями. Сегодня весь этот огромный, шумный двор был сценой для него одного! Это он сам, своими руками и своим умом, заработал монету и выстроил эту великолепную усадьбу. Это он созвал гостей и все эти люди пришли сюда лишь для того, чтобы почтить его усердие и удачу. И никто больше не окликал его шутливым, безликим прозвищем «молодой зять», как в день женитьбы. Впервые в жизни суровые деревенские мужики, почтенные старцы и братья уважительно, с достоинством называли его по имени, крепко тискали ладонь и говорили: — Ганс, дорогой ты наш брат! Ну, поздравляем тебя от всей души! Настоящий хозяин вырос!
Все, кто подходил выразить своё почтение, держали в руках по глиняной чаше. Ганс-Старший никому не отказывал и с каждым делал по глотку. В ту пору в их общине еще не знали изящных кубков и хмельной мёд да эль наливали в те самые грубые серые чаши, что гости принесли с собой. В такую посудину зараз помещалось без малого полфунта доброго питья, а само оно было в крестьянских домах редкостью великой, хозяйки даже для праздничного жаркого жалели лишнюю каплю. Оттого, хоть и жили на подворье вольные законы, есть мясо огромными кусками да пить из широкой посуды, дурного обычая принуждать соседа и кричать «пей до дна!» у здешних мужиков не водилось.
Да и надобности в том не было. Во-первых, гостей в усадьбе собралось великое множество: с каждым пригубишь по чуть-чуть, вот тебе к концу вечера и бочка. Во-вторых, самому Гансу-Старшему редко доводилось пробовать добрый хмель, природа не наделила его стойкостью к крепким напиткам, да и привычки к ним он за всю жизнь не нажил. В-третьих, на душе у него было так светло и радостно, что он хмелел от одного лишь собственного счастья. И когда все эти три причины сошлись воедино, хозяин нового дома, без всякого сомнения, крепко захмелел.
Первой, кто приметил неладное, была маленькая Ильза. Хмель у её отца был тихий, добрый: перебрав лишнего, Ганс лишь благодушно улыбался и всё так же мягко принимал чужие здравицы, не в силах никому отказать.
У пьяных людей повадки разные бывают. Если бы Ильза в своей прежней жизни не нагляделась на всяких завсегдатаев в тавернах да ресторанах, она бы ни за что не поняла, что отец её пьян вдобавок, из тех редких упрямцев, кто умом уже затуманился, а сам того не чует и продолжает поднимать чашу вместе со всеми.
Девочка знала: с тем, у кого в голове шумит, спорить без толку. Она налила полную чашу чистой колодезной воды, плеснула туда пару ложек крепкого яблочного уксуса и подойдя к отцу, незаметно подменила его праздничную посудину на это отрезвляющее питьё.
Сидевший по правую руку от хозяина Ганс Средний приметил хитрость девочки и окликнув её, негромко попросил: — Ильза, милая, а принеси-ка и мне этой кислятины чашу.
Ганс-Средний сегодня тоже изрядно перебрал. Всякий сородич, подходивший с поклоном к его отцу, старому Ландберту, главе рода, считал своим долгом поднести чашу и его преемнику, попутно осыпая молодого человека похвалами. И что ему оставалось делать? Только смиренно пить за здоровье общины.
За последние два месяца жизнь в роду сильно переменилась: почтенные хозяева один за другим выкупили у старосты заброшенные холмы, где теперь росло столько алых ягод, что собирай не хочу. Почти каждый дом успел выручить за них по добрых две-три дюжины серебряных монет.
Деньги в кошелях зазвенели, нужды поубавилось, на сердце у людей стало весело, оттого и хмельное шло легко да споро. А когда пьют со всей душой, то и хмелеют без остатка.
Но не у всех хмель был таким же тихим, как у Ганса-Старшего. К середине пира на просторном дворе стало шумно и пестро: кто-то плакал, вспоминая былые обиды, кто-то громко хохотал, иные в полный голос хвастались своими богатствами, колотя себя кулаками в грудь, а пара мужиков и вовсе повалилась прямо на траву под скамьи и вовсю выводила носом богатырский храп.
Деревенские женщины к таким картинам давно привыкли. Не тратя лишних слов, они принялись созывать ребятишек и собирать свою посуду. За глубокие чаши для каши никто не переживал, чужую не возьмешь, а широкие блюда хватали со стола без разбору, прямо вместе с оставшимися яствами. Прибрав добро, хозяйки подхватывали своих пошатывающихся мужей под руки и уводили восвояси. Что же до тяжелых столов да длинных скамей, их можно было и завтра поутру забрать, никуда бы они со двора не делись.
Так, не прошло и четверти часа, как подворье почти полностью опустело.
Угощение у Ганса-Старшего вышло на славу: в каждую чашу с мясным жарким Марта положила добрых два фунта сочной свинины. За мужскими столами едоки попались крепкие, там почти ничего не осталось, а вот за женскими, где сидело много малолетних детей, еды уцелело немало. В деревне добрым мясом никто не разбрасывается, и потому, прибрав остатки, хозяйки уходили со двора одна за другой, сияя от довольства. У кого-то в узелке лежало свиное жаркое, у кого-то тушеная рыба или копченый окорок, у иных жареные яйца да золотистый сыр. А тем, кто уходил самыми последними, достались лишь пустые чаши, похлебку «Согласие и Богатый Избыток» деревенская детвора вылизала так чисто, что донышки блестели на заходящем солнце.
Когда гости разошлись, на просторной кухне остались лишь помогавшие по хозяйству родственницы.