Страница 12 из 91
Мальчишка вырос на бабьих сплетнях мачехи и матери, с пеленок привыкнув презирать бездетного дядю Ганса. В его глазах тот был бесполезным приживалом, который только обузу для дома создавал.
Сам Ганс-Старший, принимая этот вынужденный оммаж, тоже сидел мрачнее тучи. «Что отец вообще себе думает? — горько размышлял он. — Он что, заранее решил, что Марта больше не родит? Неужели он запрещает мне в будущем взять на воспитание сироту и передать ему это новое хозяйство?!»
А у старой Гертруды в этот момент ногти едва не прокусили ладони от ярости. Она лихорадочно подсчитывала убытки: «Тот рубленый дом, что обещал старик, да два волока жирной пашни у ручья... Да это же добрых тридцать пять серебряных солидов! На эти деньги можно было четырех внуков женить! А если прибавить сюда плуг, борону, пару мешков посевного зерна, одеяла и зимние плащи, которые Ганс заберет с собой... Все пятьдесят солидов наберется!»
Пятьдесят солидов серебром! Да вся их усадьба, вкалывая от рассвета до заката, за целый год откладывала в сундук от силы солидов десять. Старик за один вечер разбазарил трехлетний труд всей семьи ради этого молчуна!
Младшие братья, Ганс-Младший и Фриц, помалкивали, они-то понимали, что всё равно остались в жирном плюсе, отжав усадьбу. Третья сноха Хильда тоже тихо радовалась: главное, что этот бездетный дядька не повиснет на шее её ветви.
Единственной, кто был готов взорваться от злости наравне со свекровью, была вторая сноха, Гертруда-младшая. Её душила жаба: «Как так-то?! Мой сын берет на себя обязательство кормить этого старика в будущем, а выгода достается третьей ветви?! Старик Ландберт совсем из ума выжил со своей любимой Гертрудой-старшей!»
Что касается Марты, то у нее слезы давно кончились. Она сидела на лавке неподвижно, словно деревянное изваяние святой девы в сельской церкви.
И хотя в этой комнате радовался один только старый дед, раздел имущества по его воле был решен.
На следующее утро, едва доев ячменную кашу, Ландберт взял кошель с монетами и зашагал к общинному фогту, чтобы закрепить за Гансом пустырь под усадьбу. Вернувшись, он прихватил жену, сыновей и отправился к старосте Конраду писать официальную отказную грамоту.
Староста Конрад чин по чину вывел на пергаменте: сколько брёвен выделяется на дом, какие поля отходят старшему, сколько плугов, овец и шерстяных одеял выдается переселенцам. Дойдя до последней строчки — «Семейная казна», Конрад поднял глаза на дядю: — Ну а серебро как делить будете, дядя Ландберт?
Тут старик аж хлопнул себя по лбу, про монеты-то он в запале и забыл! Не советуясь со зыркающей на него женой, он твердо отрезал: — За год наш дом выручает с ярмарок около двадцати серебряных солидов чистыми. Делим на четыре части. Гансу-Старшему причитается ровно пять солидов.
Услышав про пять солидов, старая Гертруда позеленела от злости. Но по законам марки бабам на совете мужчин слова не давали, хоть ты лопни от злости, а сделать ничего не можешь.
Едва добравшись до дома, старуха демонстративно схватилась за сердце, запричитала, что её разбила немочь и завалилась на солому на печи, демонстративно умирая.