Ослепительный зверь

– И его не интересовали Длиннопястые. Его интересовали старообрядцы. И Мамаев. Профессор тщательнейшим образом записал легенды, ходившие о Мамаеве. Вы ведь тоже с ними знакомы? Раскольники считали его оборотнем. И то – сверхъестественное чутье на тайники и схроны, умение подчинять себе окружающих и входить в доверие, – и это с людьми, по определению не доверявшими посторонним.

– Не вижу ничего сверхъестественного. Все это вполне человеческие качества, хотя и выдающиеся.

– Да, если бы не мутная история с захоронением. Эта могила на городском кладбище – она пуста, верно?

Костров медлил с ответом. Неожиданно Катерина пришла на помощь.

– Господин Шаверни… эээ… Длиннопястый, не будем отвлекаться. Правление музея готово выслушать ваши претензии.

– То есть вы мне не отказываете?

– С чего бы? Я не владелица усадьбы, я лишь храню ее для истинных владельцев.

– И все? Так просто?

– Ну, есть некоторые формальности. Не бумажные, конечно, такие вещи на бумаге не пишутся. Но вы должны пройти определенное посвящение. Так сказать, обряд дома Длиннопястых. Помните, у другого классика? «Кому это принадлежит? – Тому, кто ушел. – Кому это будет принадлежать? – Тому, кто придет»…

– Это… как у вас нынче говорят, какая-то подстава? Бабушка ни о чем подобном не рассказывала.

– Потому что испытание проходит глава рода. На тот момент главой был ее муж, князь Длиннопястый, а она, вероятнее всего, даже не слыхивала об обряде. Но князь не был последним человеком, прошедшим обряд. Последним пока что остается Дмитрий Медвежий.

– Вот, значит, откуда вы все знаете. Литературные архивы…

Катерина неопределенно пожала плечами.

– Итак, – продолжал Шаверни, – Медвежий прошел испытание. Сын его Никита скончался раньше отца, а внучка Флора обряда не проходила.

– Вы совершенно правы.

– Флора Никитична, – вставил приумолкший было Костров, – была женщина суровая и отвергала то, что считала пустыми литературными играми, до которых был так охоч ее дед. А всяческие суеверия ненавидела еще больше, чем большевики.

– И потому усадьба пришла в упадок, – завершил Шаверни. Потом встрепенулся. – Так вы ездили во Францию, чтобы разыскать меня?

– Врать не стану – о вашем существовании я не знала. Мы не пытались отслеживать линию наследников бывшей княгини Длиннопястой, поскольку владельцами числились Медвежие. Да и трудно было это сделать – времена были досетевые, переписка с зарубежными архивами находилась под плотным контролем государства. Так что когда Медвежий Дол остался без хозяев, я раздобыла денег. Усадьбу удалось восстановить в более-менее аутентичном виде. И мы стали ждать.

– Забросили наживку, так сказать. Что ж, эта тактика обычно себя оправдывает. Но вы говорите «мы», стало быть, кроме вас, кто-то еще в курсе.

– Сотрудники музея, постоянно живущие здесь – все из местных жителей. Странно, если бы они не знали того, что им положено. Ну, а городские музейщики… – Катерина кивнула в сторону Кострова, – если не знают, так догадываются.

– И как, по-вашему, я должен пройти этот обряд посвящения? И когда?

– А что откладывать, туристы к вечеру разъедутся, а кто останется, спать залягут… так что сегодня, как стемнеет, и сделаем все, как положено. Не беспокойтесь, я в курсе, все расскажу и покажу. До вечера отдохните в гостинице… у нас не хуже, чем в городе, уверяю. А пока – угощайтесь, господа, пока не остыло. Азу просто отличное. В Волжской Булгарии понимали насчет покушать…

Номера, отведенные им, может быть, и не блистали роскошью, но были гораздо приличнее тех, что Костров видывал в некоторых городских гостиницах. Все новенькое, все с иголочки. Ванная надраена до блеска. На полах ковры, на стенах экраны – как же современному туристу без телевизора? Костров не знал, имеется ли здесь вай-фай, но предполагал, что камеры наблюдения в номерах установлены. С Катерины станется.

Но Шаверни, кажется, было безразлично. Вскорости он постучал в дверь костровского номера. Он заново побрился, седеющие волосы свои заплел в косу, а свитер переменил на чистую рубашку. За проведенные бок о бок с профессором дни Костров не замечал, чтоб тот особо заботился о своем внешнем виде. Но, как бы ни относился Шаверни к назначенной на ночь церемонии, приличия он решил соблюсти.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказал он, усаживаясь в обтянутое бархатом кресло.

– Какой?

– О могиле Мамаева.

– Вам это в самом деле интересно?

– Постольку, поскольку это интересовало профессора Блэза. Как вы думаете, зачем он искал могилу? Хотел проверить свою гипотезу о том, что сокрытие захоронения не случайно. Так пуста ли могила?

– Понятия не имею. Мамаев – не особа императорской крови и не кандидат на беатификацию, чьи останки должны быть нетленны. После перезахоронения его могила не вскрывалась.

– Но вы как будто не были удивлены моим вопросом… Не сочли меня безумцем, когда я заговорил о двойственной природе Мамаева… как будто вы уже знали об этом.

– Помилуйте! – Костров развел руками, хрустнул суставами. – Как я мог не знать! Я – директор местного литературного музея. А всякий, кто начнет вплотную изучать документы, связанные с биографией Мамаева-Панского, рано или поздно прочтет, что его считали оборотнем. Причины вы перечислили за обедом.

– А вы сами в это верите?

– Какая разница? Моя задача – охрана творческого наследия местных писателей, не менее, но и не более.

– Но вы допускаете такую возможность.

– А вы допускаете, что, пройдя обряд дома Длиннопястых, обретете некие новые силы и способности?

– Это другое. Я с этим вырос. Хотел я этого или нет – это вошло в мою плоть и кровь.

– Так и я вырос не на Камчатке и не на Азорских островах. Местные верования отнюдь не чужды мне. Но лишь те, что связаны с городом. По поводу Длиннопястых – заранее предупреждаю – не осведомлен. Не моя епархия.

– Так, вернемся к Мамаеву. Предположим, что молва не лгала, кем, по-вашему, он был, какой нечеловеческий облик принимал?

– Без понятия. Вам наверняка известно верование русского крестьянства, что оборотень может перекинуться в любое животное, кроме голубя и осла. Поскольку голубь есть образ Духа Святого, а на осляти ездил Спаситель. Но это представление позднейших времен, когда население России в основе своей стало христианским. Суеверия же, связанные с оборотничеством, восходят к более ранней эпохе. Так что мы можем руководствоваться лишь методом исключения.