Страница 7 из 169
Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.
Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.
–
Идемевзь
.
А потом, развернувшись, побрела к дому.
Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.
Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.
Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.
Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.
Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.
Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.
Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.
У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.
Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.