Ослепительный зверь

– Если бы я таскал с собой кошельки с золотом, – усмехнулся Дикреди, – мне понадобился бы отряд носильщиков.

Бухарец заверил, что ассигнации – как в рублях, так во франках и фунтах, – вполне подойдут.

Затем начался осмотр, весьма тщательный. Никакого яростного торга, который считается непременным спутником процесса купли-продажи на Востоке, не происходило. Шел обмен краткими репликами между деловыми людьми.

Порой в магазин заглядывали, а то и заходили другие покупатели, но, видимо, они были сочтены не настолько денежными, им не предлагали кофе и занимались ими приказчики. Так что магазин не пустовал, здесь все время кто-нибудь крутился. Эрик приметил, что несколько человек прошло внутрь заведения – вероятно, это были подчиненные эфенди либо его торговые партнеры. Один из них привлек внимание тем, что одежда его отличалась от той, что носили персы и бухарцы, вдобавок он, несмотря на теплую летнюю погоду, был в круглой меховой шапке. И лицом он не был похож на перса. Впрочем, учитывая, сколько сюда наезжало татар, ногайцев и киргизов, это мог быть кто-то из них.

Так или иначе, Дикреди и Масуд-эфенди пришли к соглашению, и «король цепей» уже отсчитывал ассигнации, когда заметил, что из внутренних дверей смотрят на него двое. Один был тот самый тип в меховой шапке. Другой был одет примерно так же, как эфенди, но не столь богато, и выглядел не так впечатляюще – вероятно, был его младшим компаньоном. Именно он пристально смотрел на Дикреди, сузив глаза. Взгляд человека в шапке выражал скорее удивление. Это продолжалось несколько мгновений, потом оба исчезли за занавесью.

– Переведи, – сказал Дикреди бухарцу. – Твой хозяин радушно принял нас. Я также хочу сделать ему подарок и пригласить на представление, ради которого я и совершал покупки. – Он вынул из бумажника три билета. – Вот билеты на наилучшие места. Для твоего господина и для тех, кому он доверяет.

– Да говорю же тебе, это он!

Масуд-эфенди сделал компаньону знак молчать.

– Муса, ступай в банк Барышниковых. – Он передал бухарцу стопку банкнот, полученных от Дикреди и других покупателей. – Обменяй это на золото, в крайнем случае на серебро.

Когда Муса отправился выполнять приказ, эфенди распорядился, чтобы другой приказчик занял его место, и вместе со спутниками прошел вглубь магазина.

– Ты его отпустил! – шипел Абдаллах, нисколько не смущаясь присутствием постороннего. – Он ушел, и неизвестно, где мы эту тварь настигнем!

– Погоди, – эфенди продолжал сохранять хладнокровие. – Ты сам уверял, что Ари Проклятый был так уродлив, что дети плакали от вида его лица, кони шарахались, а птицы дохли на лету.

– Он таким был, – настаивал Абдаллах. – Но, видно, после бегства освоил умение заново лепить облик. Раньше это искусство ему никак не давалось, но тут Иблис ему помог. Однако глаза никак при таком не изменишь. А эти буркалы ни за что не позабудешь!

Эфенди задумчиво кивнул, о чем-то размышляя. Абдаллах продолжал кипятиться.

– Велик был и мудр был покойный дарога-хан. Даже тебе с ним не сравниться, хоть ты и силен. Но одну ошибку в своей жизни он совершил. Ради торжества великого дела он принимал под свое крыло и огнепоклонников, и езидов, и вот вас, дунган. – Он адресовался к человеку в меховой шапке. – И когда один из наших разведчиков сообщил ему, что урод, кривляющийся в здешнем балагане, обладает даром, которого сам не сознает, забрал урода отсюда, дабы обучить ремеслу и поставить на службу мирзе, который был тогда еще дитятею. А подлейший из подлых, обучившись надлежащему, похитил дар своего наставника и бежал! Есть ли муки, которых не заслужил этот сын шелудивой собаки?

– Если это и впрямь он, распознал ли он нас?

– Конечно! Тебя он не видел, ибо не было тебя в Мазендеране, когда он там жил. Но меня заметил, а ведь мы встречались во дворце Михр-Султан.

– И притом он зазывал нас к себе. Стало быть, имеет умысел.

– Какая разница? Мы могли покарать его здесь же!

– Он, сдается мне, считает, что нет. И мы не знаем его нынешних сил и умений. Не стоит спешить. Мы знаем, где он находится. Нужно выяснить все прочее и не забывать, зачем мы здесь. Михр-Султан послала нас сюда добыть средства для великой цели. Ни ее чар, ни наших умений недостаточно. Чтобы юный мирза стал шахом, нужно золото, и в таких количествах, какие не добудешь, торгуя коврами, тебе ли не знать, Рустем? – он также обратился к дунганину. – Кстати, зачем ты явился? Разве сделка не завершена?

– Возникли сложности, эфенди, – ответил дунганин, – и они не связаны с деньгами.

– Так что же может быть важнее денег.

– У нас в Китайских рядах есть разные люди… и шпионы тоже. Мы их терпим, они есть всегда и везде, а здешняя полиция закрывает глаза на нашу торговлю. Эти глупцы даже не знают, что с опиумом делать, им бы все водку глушить…

– Водка здесь при чем?

– Ни при чем… я увидел возле трактира, кому докладывает один из этих шпионов. – Дунганин вздрогнул. – Я бы эту голую морду везде узнал. Это евнух Ван, глава личной разведки императора. Я разузнал – он приехал вместе с князем Айсингеро, родичем государя. Вы, может, его знаете – в Цин сохраняют древний обычай, по которому евнухи могут служить только императорской семье. Поэтому государь этого князишку сюда и послал, чтоб обычай соблюсти. А на деле, получается, государь послал Вана-скопца расследовать сделки, которые государев наставник с вами наладил при нашем посредничестве. Так он хочет низвергнуть канцлера с поста. А этого никак нельзя допустить.

– Да что тебе в этом Ли Хунчжэне? Мы стараемся для того, чтобы возвести на шахский престол наследника от истинной крови. А вам-то какой смысл рвать жилы ради очередного жадного чиновника? В Цин, слышал я, уже давно так – не один временщик, так другой.

Рустем посмотрел на собеседника мрачно.

– Уж тебе ли, ас-Энзели, и не твоим ли сородичам не знать, каково жить преследуемым и гонимым! Я слышал от отца, как ваш дарога-хан боролся с шейх-уль-исламом, и как ему пришлось скрываться, прежде чем он поднялся до поста верховного судьи. Да, он умер, но теперь вы можете себя защитить. Хуацзы совсем в ином положении, и государев наставник – наша единственная защита. Ханьцы нас ненавидят, маньчжуры презирают. Молодой император провозглашает, что печется о своем народе, и слова не скажет против, когда этот народ примется резать иностранцев и иноверцев. Господин канцлер печется только о своей мошне, которую мы заполняем, поэтому надо сделать так, чтобы победил он.

Эфенди еще поразмыслил. Спросил: