Благотворительница

Он коротко вздохнул, убирая руку от одеяла.

— Хорошо. Я ограничусь расспросами.

Он снова повернулся к девочке.

— Кормили сегодня?

— Кормили, барин. — Она покосилась на меня. — Барыня добрая, толокна велела дать. И киселя сладкого.

Григорий Иванович хмыкнул.

— Аппетит вернулся. Хорошо, — констатировал он. Перевел взгляд на Глашу: — Что давали пить, когда дети болели?

— Воду, батюшка. — Глаша торопливо вытерла руки о передник. — Теплую. С медом. И соленую чуток.

Доктор резко повернул голову в мою сторону. В его взгляде читалось: «Соленая вода? Вы в своем уме?»

Я не стала оправдываться. Затевать разговор об электролитах тоже было незачем.

— От простой воды их рвало сильнее. Соленая удерживалась лучше, а мед придавал немного сил, потому что есть дети не могли совсем.

— С чего вы взяли, что соленая вода удерживалась лучше?

— Мы наблюдали, Григорий Иванович, и делали выводы.

— А еще нас заставляли «Господи, помилуй» читать, — вдруг подала голос с соседней койки другая девочка, видимо, осмелев.

— Заставляли? — переспросил он. Посмотрел на меня так, будто я оседлала метлу и принялась кружить на ней под потолком палаты.

— Чтобы не пили залпом, — ровно пояснила я, прежде чем он успел достроить в голове теорию о заговоренной воде. — Пока ребенок произнесет молитву, пройдет время. Иначе они сперва не могут остановиться от жажды, а потом вода идет обратно. Когда пьют понемногу и маленькими глотками — лучше.

Доктор покачал головой, но ничего не сказал — да и не мог сказать. Молитва была прилична, понятна и богоугодна, никто в здравом уме не станет против этого возражать. Как и против того, что жадное чрезмерное питье может спровоцировать рвоту.

Он поднялся и пересел к другой девочке. Осмотр повторился — так же мягко, обстоятельно, без попыток снова стянуть одеяло. Дети, видя, что страшный доктор не делает больно и не пытается их раздеть, понемногу оттаивали. Одеяла поехали вниз — до подбородков, потом до плеч. По спальне поползли шепотки.

Наконец он дошел до кровати в дальнем от входа углу. Трехлетняя малышка спала, свернувшись клубочком.

Григорий Иванович не стал ее будить. Осторожно, двумя пальцами, оттянул нижнее веко. Потрогал лоб. Затем взял тонкое, почти прозрачное запястье и нащупал пульс. Слегка ущипнул кожу на тыльной стороне ладони.

Его лицо посуровело. Благодушие слетело без следа.

— Эта была тяжела, — не спросил, а констатировал он. Посмотрел на Глашу, замершую у изножья кровати. — Рвало ее?

— Рвало, батюшка, — испуганно закивала Глаша. — И низом.. Третьего дня совсем худа была. Лежала как тряпочка, глазоньки закатила. И не просила ничего.

— Если не просила, как же пила? — Он резко обернулся ко мне. — В таком состоянии поить из кружки — верный способ задушить ребенка водой.

— С ложечки, по капле, — спокойно сказала я.

— Если девочка была без чувств, и это опасно.

— Девочка была в полузабытьи. Когда она засыпала — мы будили и давали каплю воды. Она глотала. Мы ждали и давали еще.

— Вы сидели над ней часами? — Он недоверчиво приподнял бровь.

— У нас не было другого выхода.

Он аккуратно положил ручку девочки на одеяло и встал.

— Пойдемте к мальчикам.

Я молча указала на умывальник. Глашка развернула кипу тряпья на лавке и извлекла кувшин с водой. Начала лить в рукомойник — от воды пошел парок.

Григорий Иванович поджал губы, но подошел к тазу. Намылил руки с видом человека, совершающего заведомую глупость. Смыл.

— Ведите.