Благотворительница

Выходит, мне только что вручили индульгенцию на любые странности, намертво привязав к ней тяжеленную гирю ответственности. Раз уж плоды показались добрыми — изволь соответствовать и далее.

В прежней жизни дерево моей профессиональной деятельности давало отчеты, публикации, защиты диссертаций, благодарные письма и периодические жалобы на то, что врач недостаточно ласково улыбалась в процессе спасения жизни. Очень понятная ботаника. А здесь, видите ли, тревога за мужа и больные дети. Как обычно, ассортимент плодов судьба с потребителем не согласовывает. Но куда деваться, теперь будем растить и это древо.

Я поклонилась, принимая благословение, попрощалась с Евдокией Степановной и вышла к саням.

— В приют, — велела я Федору.

На третий день болезни дети, запертые в палатах, закономерно перешли в агрегатное состояние «дайте пожрать, а потом мы разнесем этот дом по кирпичику». Как врач я была абсолютно счастлива: угроза миновала, дети шли на поправку, новых тяжелых и даже вообще новых больных не появилось. Николка сидел на кровати и восторженно вертел головой, наблюдая, как мальчики постарше дерутся подушками. Как временно исполняющая обязанности начальника этого дурдома я полусерьезно задумалась выдать дядьке Луке Семеновичу ремень — исключительно в целях поддержания общественного порядка. Не выдала, конечно: боль, страх и стыд еще никого не сделали лучше. Ограничилась тем, что велела держать карантин еще три дня.

Слава богу, отпаивать детей и стоять над горшками было больше не нужно. Зато нужно было стоять во дворе приюта, который к середине дня начал напоминать Нижегородскую ярмарку в миниатюре. Вот что значит дать женщине боевую задачу и разрешить легально выкручивать руки местным бизнесменам.

Сиволапов после беседы с матушкой Покровской решил не рисковать вечной жизнью ради пары лишних рублей и дрова прислал отборные. Когда я приехала, пятеро мальчишек укладывали их ровной поленницей под надзором сторожа. Девчонки же разбирали груду соломы и несли в дом — чтобы не оставлять ее сыреть на улице. Старую солому из тюфяков можно будет наконец-то сжечь, а выстиранные и прокипяченные чехлы набить свежей.

Потом во двор вползли сани, заполненные мешками с мукой, крупами и сухарями. Потом принесли три ящика мыла и несколько рулонов холста.

А на заднем дворе красовались огромные бочки. Одна новая, светлая, еще пахнущая свежим деревом. Другая подержанная, но крепкая. Рядом лежали мешки с песком, кучка камня, рогожа и несколько корзин, содержимое которых на расстоянии выглядело как строительный кошмар, а вблизи, вероятно, должно было стать английским фильтром.

Значит, надо распорядиться: камни промыть, песок просеять и так далее. Чем я и занялась. В смысле — руководством. Когда я уезжала, на лавке в углу кухни стоял почти готовый фильтр. Нужно было только слить из него первые несколько партий воды, пока она не станет прозрачной. Но с этим справятся и без меня.

Вернувшись домой, я велела подать себе чаю и решительно придвинула тринадцатый том Свода законов. Сегодня буквы уже не казались такими враждебными. Я вгрызалась в канцелярский язык, делая выписки и рисуя стрелочки на полях черновиков. И чем глубже я копала уставы Приказа общественного призрения, тем яснее видела юридическую лазейку. Узкую, но все же лазейку. Которую мне придется согласовать с губернатором.

Увлекшись, я не услышала шагов за дверью. Подпрыгнула от стука. На пороге моего будуара стоял Андрей. В вицмундире, застегнутом на все пуговицы, еще не переодевшийся после присутствия.

— Я пришел извиниться, — сказал он, и было заметно, что эти слова даются ему не так легко. — Я был неправ.