Фейк

Глава 42

ГЛАВА 39

Габриэль Бон

Габриэль Бон был не из тех, кто мирится с положением вещей, пока видит хоть малейший шанс что-то изменить. Да, Гёбелю удалось доказать, что Патрик Достерт говорил правду и видео действительно поддельное. Это снимало вину с Достерта, но не перекладывало её ни на кого другого. А значит, человек, избивавший женщин и убивавший их, по-прежнему разгуливал на свободе — и одному богу было известно, что он выкинет в следующий раз.

Выходя из машины у полицейского управления Веймара, Бон с интересом гадал, что его ждёт. Вопреки обыкновению, он созвонился с обер-комиссаром Ломбергом заранее — не хотел съездить впустую.

Ждать у входа пришлось всего две-три минуты, потом за ним спустился Ломберг.

— Спасибо, что нашли для меня время, — сказал Бон, когда они поздоровались.

— Если я правильно оцениваю положение дел, вы с доктором Гёбелем за считаные дни выяснили довольно много, — похвалил Ломберг.

— Историю с видео Гёбель провернул сам. У него нужные связи и выходы на нужных людей.

— Вот этого нам, пожалуй, вечно и не хватает, — признал Ломберг и вошёл в лифт следом за Боном.

В кабинете следователя они сели, и полицейский, опершись локтями о стол, выжидающе взглянул на гостя.

— Ну, выкладывайте: чем могу быть полезен?

— Вообще-то это я хотел бы быть полезен вам. Точнее — поработать вместе с вами.

— То есть?

— То есть я хотел бы как частный детектив помочь вам в поисках настоящего убийцы.

— Для этого моё разрешение вам не нужно, господин Бон. Запретить вам заниматься сыском я не вправе, пока вы держитесь в рамках закона. Но зачем вам это? Я думал, вы работаете с доктором Гёбелем и в основном доказываете невиновность его клиентов.

— Не только. Мне в принципе важно, чтобы преступников ловили и сажали за решётку. Что запретить мне собственное расследование вы не можете — это я знаю, но дело не в этом. Под сотрудничеством я понимаю обмен сведениями и взаимную осведомлённость о ходе дела.

Ломберг покачал головой из стороны в сторону.

— Вы наверняка понимаете, что в этом смысле руки у меня связаны. Есть сведения, которые я не вправе разглашать из тактических соображений следствия, даже если бы захотел.

Бон усмехнулся.

— Да, осознаю и отношусь к этому с полным пониманием. Но какой-то, скажем так, простор для маневра у вас ведь наверняка есть? Я убеждён, что моя помощь может быть вам выгодна: бывает, что с частным лицом люди откровеннее, чем в разговоре с полицейским. Просто потому, что общение с уголовной полицией многих пугает. Но это вам и без меня известно.

Ломберг какое-то время смотрел на него, потом и у него на лице мелькнуло подобие усмешки.

— Что ж, давайте поглядим, как нам это устроить. Думаю, лучше всего начать с того, что вы расскажете мне, что знаете и что считаете важным.

— Согласен. Но сперва один вопрос: вам не звонила женщина, утверждавшая, что Патрик Достерт — опасный психопат?

— Звонила. Несколько раз. Требовала ни в коем случае не выпускать его из-под стражи и сделать так, чтобы он сел до конца своих дней.

— Да, именно. Тон был такой же и в разговорах с доктором Гёбелем и со мной. Господин Достерт рассказывал вам про женщину в чёрном парике и больших солнечных очках.

Ломберг кивнул.

— Ту самую, с чьего телефона снято видео со слежкой.

— Верно. И которую он видел у своего дома. Не исключено, что она и есть та звонившая.

— Это означало бы, что она, возможно, из тех, кто якобы и пытается повесить эти убийства на господина Достерта.

Бон осёкся.

— Якобы? Звучит так, будто вы до сих пор сомневаетесь в его невиновности.

— Скажем так: я ещё не до конца убеждён, что он тут ни при чём. Может, лично он и не убивал, но почему-то вызывает у меня нехорошее чувство.

Бон ненадолго задумался над сказанным.

— Насколько откровенны мы хотим быть друг с другом?

— Странный вопрос. Если вы намерены как-то сотрудничать, откровенность — это, надо полагать, первейшее условие.

— Хорошо, тогда позвольте задать вам честный вопрос — и прошу о столь же честном ответе. Может ли быть, что вы воспринимаете как личное поражение то, что человек, на котором вы с самого начала сосредоточились, доказанно говорил правду?

Ломберг кивнул, почти не раздумывая.

— Не только может — так оно и есть, вне всяких сомнений. А как иначе? По имеющимся фактам я обязан был действовать именно так, как действовал, но меня, конечно, гложет, что я, очевидно, ошибся. И всё же поверьте: на мой беспристрастный взгляд это не влияет.

В кармане у Бона завибрировал телефон, он потянулся за ним. Гёбель.

— Прошу прощения, — сказал он Ломбергу и принял вызов.

— Привет, Габриэль. — По голосу Гёбеля Бон сразу понял: того что-то не отпускает. — Я тут уже порядком ломаю голову над одной штукой, и ты мне нужен.

— Я сейчас в Веймаре, в управлении, сижу напротив обер-комиссара Ломберга. Можно перезвоню?

— Да, конечно, только поторопись. Хочу услышать твоё мнение по одному поводу, и, поскольку я почти уверен, что оно совпадёт с моим, тебе потом придётся кое-что для меня разузнать. Ах да, и спроси, пожалуйста, у Ломберга одну вещь.

— Хорошо.

Бон отложил телефон и виновато улыбнулся.

— Доктор Гёбель. У него ещё вопрос по делу.

— Он всё ещё им занимается?

— Нет, его интересует только одна-единственная деталь.

Вот и первая ложь в нашем только что заключённом, честном сотрудничестве,

— подумал Бон.

Ложь во спасение,

— тут же поправил он себя.

— Ну хорошо, спрашивайте, — разрешил Ломберг.

Выйдя вскоре из здания полиции, Бон сразу перезвонил Гёбелю. Разговор длился минут пять, всё это время он стоял с краю парковки перед управлением. И даже положив трубку, ещё немного задумчиво топтался на том же месте.

То, что сказал ему Гёбель, и впрямь могло стать прорывом в этом деле об убийствах — если выкладки адвоката верны. Прорывом совершенно неожиданным, ошеломляющим, запустившим мыслительную машину в голове Бона будто на турбонаддуве. Разговоры последних дней с самыми разными людьми, догадки, которые он строил вместе с Гёбелем… Очень может быть, что всё придётся передумывать заново.