Фейк

Глава 23

ГЛАВА 20

Патрик подумал было, не позвонить ли Ломбергу, не рассказать ли о женщине у дома, но передумал. Она давно скрылась, и посылать туда кого-то не имело смысла. К тому же сходство с той, что сняла это проклятое видео, могло оказаться чистой случайностью. Так или иначе, сейчас нужно было думать о том, что ждёт впереди.

Всю дорогу он снова и снова прокручивал в голове последние тридцать часов; когда машина наконец медленно подкатила к огромному зданию, было начало третьего — значит, в запасе ещё почти полчаса. Последние пять минут он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида и в боковые окна: не мелькнёт ли кто. Но Ломберг, похоже, был прав. Вокруг — ни души.

У широкого фасада старой клиники Патрик остановился и оглядел здание. Громадная фахверковая постройка, вся в углах и изломах. Даже при дневном свете трёхэтажный корпус с желтоватой, грязно-серой стеной источал что-то зловещее. Почти все из бесчисленных окон были выбиты и таращились на него, как недобрые тёмные глазницы. Во всём этом сквозило что-то угрожающее, отталкивающее — будто здание нашёптывало: убирайся сию же минуту, так будет лучше.

Патрик скользнул взглядом по фасаду, гадая, куда идти в этой громадине.

Он взял телефон и набрал Ломберга.

— Вы на месте?

— Да, — отозвался полицейский. — И я вас вижу.

— Хорошо. Тогда я захожу.

Патрик выбрался из машины, сунул смартфон с включённой связью в задний карман джинсов — так, чтобы нижний край с микрофоном чуть торчал наружу, — и медленно двинулся к старой клинике.

Он старался ступать как можно тише и вслушивался в то, что вокруг. Где-то щебетала птица, где-то тихо шуршало. Мирные звуки лесной чащи внушали мнимую обыденность, которой не было. Не для него.

Чем ближе он подходил к лестнице, что вела к широкому входу, тем тревожнее становилось.

Когда он поставил ногу на нижнюю ступень, пришлось взять себя в руки, чтобы не развернуться на каблуках и не броситься назад. Всё внутри чуяло опасность и противилось тому, чтобы войти. На миг он замер — но всё же заставил себя шагнуть дальше. Он должен был понять, что за всем этим стоит, что за человек его сюда вызвал.

Массивная деревянная дверь была сплошь в зарубках и каракулях, низ обезображен голубой краской из баллончика. Ещё за несколько шагов Патрик заметил, что она только притворена.

Он толкнул её, ожидая знакомого по фильмам ужасов жуткого скрипа. Но раздался лишь глухой шорох трения о пол.

Перед ним открылся вестибюль — метров десять на двадцать, скудно освещённый: свет пробивался сквозь пустую оконную раму без стекла и в щели между досками, которыми были заколочены остальные окна.

Патрик шагнул внутрь и осмотрелся.

Пол был усыпан осколками светлой плитки, которой его когда-то выложили. Теперь повсюду зияли проплешины, кое-где налитые водой.

Стены почти сплошь покрывали граффити, местами осыпалась штукатурка.

Напротив широкая каменная лестница с коваными перилами вела наверх, справа и слева от неё спускались вниз, в подвал. Взгляд Патрика зацепился за прямоугольное светлое пятно у левой лестницы. Похоже на лист бумаги с какой-то надписью. Внутренне противясь, он всё же прошёл дальше. Чтобы прочитать, нужно было подойти ближе.

Всего одно слово, а рядом — нарисованная стрелка, указывающая наискось вниз. Слово было:

Патрик

.

Он быстро огляделся, потом достал смартфон, поднёс к уху и прошептал:

— У лестницы записка с моим именем и стрелкой вниз. Спускаюсь, хорошо?

— Будьте осторожны, — услышал он голос Ломберга, прежде чем снова спрятать телефон в задний карман.

Лестница через десяток ступеней упиралась в узкую площадку и, по-видимому, шла ещё ниже.

Медленно, ступень за ступенью, он сошёл до площадки. Как он и думал, оттуда в подвал вела ещё одна лестница. Насколько удавалось разглядеть, там, внизу, были, наверное, какие-то небольшие окошки под потолком или что-то подобное — сквозь них падал слабый дневной свет.

На середине лестницы Патрик наступил на кусок плитки, и тот с хрустом раскрошился под ногой; он невольно затаил дыхание. В гнетущей тишине звук показался таким громким, будто его слышно во всём этом огромном здании.

Несколько секунд он простоял неподвижно, потом решился идти дальше. Внизу остановился, оглядел длинный коридор. Сумрачный свет не доставал до дальнего конца, но осмотреться было можно. Здесь разруха зашла ещё дальше, чем на первом этаже.

Со стен и потолка широкими лоскутами сходила краска, сворачиваясь в бесчисленные волнистые острова. Пол был завален мусором, осыпавшейся штукатуркой, обломками дверных косяков. По обе стороны зияли распахнутые двери, иные косо висели на петлях; лишь одна, в дальнем конце, была закрыта.

Патрику захотелось описать Ломбергу то, что он видит, но он сдержался. Тип, который его сюда вызвал, мог стоять за любой из открытых дверей и слышать каждое слово.

И он молчал, выискивая новые указатели. Не найдя, осторожно двинулся вперёд.

Комнаты за распахнутыми дверями были, похоже, примерно одинаковы; всюду одна и та же картина запустения и вандализма. Щебень, мусор, остатки стеллажей и прочей былой обстановки. Если граффити наверху ещё можно было назвать творчеством, то тем, кто буйствовал здесь, явно хотелось одного — разрушать.

Ещё издали Патрик различил на закрытой двери белый лист. Подошёл, остановился.

В верхней части выкрашенной зелёным двери вертикально были вставлены три узкие стеклянные полосы — рифлёные, сквозь них ничего не разглядеть. Прямо под ними белел лист с его именем. Значит, за этой дверью, быть может, ждала разгадка: почему его жизнь вдруг превратилась в кошмар.

Патрик положил руку на ручку, ещё раз глубоко вдохнул и нажал.

Комната за дверью, как и прочие, была примерно пять на пять метров. Пустая. Если не считать истерзанного, безжизненного тела на полу. В лицо ударило таким смрадом, что его едва не вывернуло. Он услышал собственный стон и инстинктивно зажал ладонью рот и нос. Замер как вкопанный. Пульс колотил в ушах, за считаные секунды на лбу выступил холодный пот, дыхание сбилось на короткие толчки.

Перед ним, посреди комнаты, на спине лежала женщина — мёртвая, он понял это сразу, хотя прежде ни разу не видел трупа. Тусклые глаза были широко раскрыты, мёртвый взгляд упирался в потолок. Лицо словно ввалилось, бледная кожа отдавала восковой желтизной, вся в тёмных пятнах и ранах; под правым глазом зияла глубокая рваная рана, и в ней он различил какое-то шевеление. Опарыши!