Страница 82 из 97
3
Одуряюще пахли цветущие сады, перекидывая белоснежные ветки через заборы, они кружили голову сладкими надеждами – на теплое лето, на богатый урожай, на любовь и нежность.
На торгу люд чуть приутих, раздавались лишь отдельные выкрики.
— Полдня шумят бездельники, – презрительно сплюнул Первуша.
Демьян летел, не оборачиваясь по сторонам. «Завтра начнет светать, уж надо выехать. Чем раньше, тем лучше». Он подбежал к двору, дернул ворота, но те оказались заперты.
— Что такое? Эй, открывайте! – нетерпеливо застучал он кулаком.
Раздался скрип отодвигаемого засова, и на улицу высунулась кудрявая голова Проньки.
— Боярин, то ты?
— Кто же еще? Чего заперлись среди бела дня? – Демьян раздраженно оттолкнул отрока.
На дворе выстроилась вся дружина, исполчившись и в полной броне. Мягкое солнышко играло на круглых щитах.
— И что это значит? – недоуменно поднял Демьян бровь.
— Уж дважды с торга приходили, тебя спрашивали.
— Чего хотели? – нахмурился Олексич. «Ох, невовремя все это! Собираться надо, а тут».
— Не сказались, но мы решили от греха подальше наготове быть.
— Горшенька, дозорным на терем, – скомандовал боярин.
Крепкие дружинники подсадили парнишку на клеть, а дальше он как кот, ловко хватаясь цепкими пальцами за выступы, быстро вскарабкался на гонтовую крышу.
— Собираться, давай. Если что – Горшенька свистнет.
Олексич подозвал Карпа:
— Телегу приготовь. Князь вчера жита и овса прислал, отсыпь в дорогу. Не хочу, чтобы тесть сказал, что я опять нахлебником явился. Ну, и потом туда пожитки Агафьи можно будет какие сложить, опять же, чтобы не просить – не кланяться.
Демьян пошел сказаться матери, но не успел вступить и в сени, как Горшенька пронзительно свистнул. Раздалось: «Идут, идут».
— Кто там?
— Народу много, все вече сюда валит.
— Вот, нелегкая, – Карп достал из вороха сена кистень, конюх и челядины схватились за топоры. Дружина разбежалась цепью вдоль забора. За воротами послышался приглушенный шум.
— Чего надо?! – грозно крикнул толпе высунувшийся из-за частокола Первуша.
— К Демьяну Олексичу переговорщиков пусти, – послышался глухой бас Коснятина. – Видишь, без оружия мы.
Первуша вопросительно посмотрел на Демьяна. «Впускай», – махнул головой боярин.
На двор чинно вошел Миронег, за ним красный от одышки Коснятин и еще трое убеленных сединами бояр. Опасливо озираясь на вооруженных воев, они подступились к Демьяну.
— Здрав буде, Демьян Олексич, – на распев протянул Миронег.
— И вам здравия, – Олесич сухо поклонился из почтения к старости.
— За Агафьей Федоровной надумал ехать? Передавай воеводе Вороножскому мое почтение.
— Надумал, от того недосуг мне гостей привечать, – Демьяна раздражал бегающий взгляд Военежича.
— Да, мы ненадолго. Все ли в дорогу собрано, может помощь какая нужна? Ты только скажи, так мы..
— Мне от вас ничего не надобно, – оборвал его Олексич, – а вам, видать, от меня чего нужно?
— Демьян, мы тебя с малолетства знаем, рос у нас на виду, – Миронег закатил глаза и начал неспешную речь. – Все здесь виноваты, да и правы все. Обиду зря на народ держишь, погорячились, но и их понять можно. Вира за погибших уплачена, в расчете мы. Давай замиримся. Ибо учит Господь прощать да быть милостивым. А в Писании сказано, что..
Коснятин нетерпеливо отодвинул словоохотливого Миронега.
— А встань за нас, Демьян Олексич. Выкрикнули мы тебя тысяцким.
Демьян ошалело обвел глазами бояр. Ко всему он был готов, но не к такому.
— Старого куда дели? Жив ли Яков? Больно часто у вас тысяцкие меняются.
— Кумич, сюда иди! – властно крикнул толстый боярин.
На двор красный, что с мороза, понуро вошел Яшка.
— Этот вам чем не хорош? – надменно спросил Демьян. «Пусть не думают, что милость мне большую оказывают».
— Не слушаются они меня. Я им одно, а они мне поперек. Как ты на пиру поучить уму разуму не смогу, – Яков вздохнул.
— Как я на пиру, так-то не надо, – горько усмехнулся Олексич. – Не пойму я вас. То в город не пускаете, в след плюете, а то в тысяцкие зазываете. Почему я?
— Так по всему на тебя выходит, – теперь Миронег бочком отодвигал Коснятина. – Посуди сам. Умирать тебя с дружиной в степи оставили, а ты живыми всех привел, – Военежич показно стал загибать пальцы.
— Воля Божия то, а не заслуга моя.
— Опять же. Голодали все в Вороноже, а твои хоть и в скудости ели да все ж за пузо голодное не хватались.
— Горшеня покойный смекалкой нас выручал.
— С Ногаем ты теперь в родстве, про то уж всем ведомо. Подойдут поганые, так может словечко пред ними замолвишь, не тронут град.
— Говоришь так, словно я тесть самого темника. Нет у меня власти над татарами, об том даже говорить нечего.
— Над татарами может и не имеешь, а нашего.. – Миронег понизил голос, боязливо оглядываясь, – а нашего князя за рукав сможешь схватить, чтобы беды нам не накликал. Демьян, немирье грядет, в смуту нас Андреичи тянут, добрый воевода нам нужен, чтобы народ посадский на стены поставить, плотников да кузнецов воевать обучить. Ты при отце ходил, многое ведаешь. Град твой в беде, а ты обиды держишь! Бери меч отца да на место батюшки вступай. Вносите!
Дюжий муж кожемяка Димитр в широких ладонях внес заветное оружие. Глаза Демьяна заблестели, ему хотелось тут же схватить отцову память, но он сдержался. Олексич прошел через двор и шагнул за ворота, народ притих.
— Вы должны понимать, – громко выкрикнул он, чтобы всем было слышно, – что если повторится все, то я как отец за семью свою костьми лягу. Люб ли вам такой тысяцкий?
— Люб, люб! – прокатилось по толпе. – Поди за нас!
— Я за женой уезжаю. Ждать станете?
— Станем!
— Коли князь согласится, так будет по-вашему, – Демьян поклонился народу.
Тут же послали к Александру. Не заставив себя долго ждать, сквозь толпу протиснулся детский князя:
— Кяже Александр соизволит милость свою оказать новому тысяцкому.
Демьян сжал в руке меч отца.