Страница 74 из 97
1
Демьян приказал завернуть к Турову. Долго с сестрой стояли над могилой отца. Седой священник увещевал, что головы и руки казненных бояр уж не найти, что в раю мученикам ни головы, ни руки, ни ноги ни к чему. А еще, что молодой боярин теперь должен вместо отца встать опорой семье и граду. Демьян про себя горько усмехнулся: «Граду служить? А пустят ли в тот град, али вкруг городни как приблудный стану бегать?»
— А правда, как мы в Ольгов попадем? – рассуждал сам с собой Олексич. – Нам ведь и ворота не откроют. У дороги сидеть будем, пока князь не выедет?
— За то не переживай, боярин, – подмигнул десятник, – у нас с Горшеней все обговорено. Он каждый вечер на прясло должен подниматься, то, что десное от ворот Золотых. Нам только стать нужно так, чтобы он из волокового окошка нас приметил, увидит – сбегает к князю, а тот уж прикажет впустить.
Однако, ничего этого не понадобилось. В город их пропустили молча. Демьяну даже показалось, что один из вратарей слегка поклонился, но может почудилось. Шла Страстная неделя, на улицах было пустынно. Одинокие прохожие бросали угрюмые взгляды, и спешили уйти прочь. Дуняшка перелезла в седло к брату, сжалась комочком, он слышал, как отчаянно бьется ее воробьиное сердечко.
— Не бойся, не надо их бояться, – успокаивающе шепнул Демьян. – На прямик через торг поедем, я не тать, чтобы задворками красться, – махнул он уже воям.
На краю площади сразу бросалась в глаза грубо сколоченная виселица. На ней мерно от порыва ветра болтались два тела.
— Кого ж это? – напряг зрение Первуша.
— Нам какое дело, – буркнул Демьян, отворачиваясь.
— Это ж тысяцкий Ярмила.. да точно он, – Первуша пустил коня в сторону виселицы, покрутился у трупов.
— Мать, – обратился он к проходившей мимо старухе, – чего у вас здесь стряслось?
Бабка, не отвечая, как молодая резво рванула в сторону.
— Демьян Олексич, точно тысяцкий висит! Опасно нынче тысяцким по Ольгову ходить.
— А меч отца моего? – Демьян отвернул лицо сестры от начавших разлагаться трупов.
— Ясное дело, без меча голубчик висит.
— Домой живей! – заволновался Олексич, пришпоривая коня.
— Воротца новые! – ахнула Дуняша.
Демьян и сам дивился свежим гладеньким доскам в обрамлении резных завитков. Ладные ворота легко поддались, впуская хозяина.
— Откуда красота такая? – улыбнулся Олексич выбежавшему на двор Карпу.
— Демьян Олексич вернулся! – радостно заорал тиун. – Слава Господу Богу и Пресвятой Богородице, дождались. Евдокия Олексевна, живая-здоровая, а выросла-то как! А Ульяния Олексевна? – по одноглазому лицу побежала тревога.
— И с ней все благополучно, – уклончиво ответил Демьян, – у вас как? Матушка в здравии?
— В здравии, все глаза проглядела. А ворота князь подарил, три дня уж висят. Как знал, что вы воротитесь.
— Дунечка! – из сеней вылетела мать. Живые глаза блестели осмысленным светом.
— Матушка! – взвизгнула Дуняшка.
Две Евдокии упали в объятья друг друга. Мать торопливо целовала дочь, глотая слезы.
— А Улюшка где? – резко отстранилась Тимофевна. Демьян всю дорогу готовил ответ, выверял слова, что он будет сказывать матери, как смягчит весть, но теперь всё в голове перепуталось, сын как выброшенная на берег рыба начал глотать воздух.
— А Ульку братец замуж отдал за княжича ногайского, побратима своего, – затараторила Дуняша. – А одежа у нее теперь какая чудная, косицы заплели как рога у бычка, и в жемчуге все. И у меня степная одежа есть в торбе, я к тебе в ней хотела приехать, да Демьянка не дал, велел переодеться.
Мать пристально посмотрела на сына. Демьян с виноватым видом подошел к ней вплотную, зашептал, чтобы только она и услышала:
— В наложницах Уля у Айдара. Не успел я, слюбились они, уж непраздна. Да, вроде, хорошо ей там. Я ей бежать предлагал, а она не захотела.
— Правильно сделала, – совсем спокойно отозвалась мать. – Что ее ждало здесь? Насмешки, жестокость людская. В монастырь бы пришлось уходить. Пусть все как есть. В дом пойдемте, кормить вас стану.
— Карп, за Горшеней пошли, – крикнул Демьян тиуну.
Боярин со старым десятником сидели у новых ворот. Вечерние сумерки быстро окутывали двор. В траве под забором отчаянно разрывались сверчки, где-то в отдалении лаяла собака. Одна за другой на небе появлялись крупные звезды. От ворот пахло свежим деревом и смолой. Так блаженно спокойно Демьяну уже давно не было. «Отпрошусь у князя, и за Агашей». От этой мысли сладко потянуло в груди.
— Как победить слободских смогли, и людей не потеряли? – он повернулся к Горшене.
— Ахмат к Ногаю с подарками уехал, а в слободках братьев для пригляда оставил. Молоды они еще, не опытны. Князь Святослав приказал засаду поставить между слободами. Мол, приступом брать силенки не хватит, а от одного городца к другому все равно поедут. Надо только дождаться. Ну, и дождались. Видим отряд едет. Сеча началась. Нас в три раза больше, окружили бедолаг, да порубили. Братья Ахматовы из кольца вырвались и в Курск сбежали. Да Святослав их убивать и не хотел, так попугать. Кабы смерти им желал, так уже б мертвыми лежали.
Горшеня замолчал, тяжело вздохнув.
— Эх, Демьян Олексич, стали тела убитых слобожан собирать, а там татар-то всего двое, а двадцать пять душ православных, наших – курян. Своих перебили. Доколе кровь братьев проливать будем? Уж под пятой у поганых, а все остановиться не можем.
— Не знаю. Долго видать еще. Нас вот тоже свои православные чуть не перерезали. А с тысяцким-то что ж приключилось? – вдруг вспомнил Демьян изуродованный труп на веревке. Надо же, он и позабыл о надменном Ярмиле?
— Так он Ахматов наушник оказался, человека в Полуденную слободку отправил о засаде предупредить. А Миронегова дружина в дозоре была, перехватили, гонец с перепугу и сознался. Так его вместе с тысяцким на одной перекладине и повесили.
— А меч отцов? – опять заволновался Демьян. – Меч-то где?
— У нового тысяцкого. Якова Кумича выкрикнули.
— Яшку? – Олексич удивленно поднял бровь. – Он же тихоня, и голоса повысить не может. Ему бы смиренному в черноризцы, а вы его в тысяцкие.
— Ну, боярин, и ты в тихонях ходил. Меняются люди, может и он по тверже станет. Яков муж честный, на чужое не зарится, вон у вас со двора все тащили, а он не пошел.
— Как думаешь, может он мне меч вернет? Дружны мы с ним были.
— Побоится, местом дорожит. После казни Ярмилки здесь вроде все поутихли, он главным против тебя народ мутил, да всё равно и ныне носы воротят. Осудят тысяцкого за подарок такой.